Василий Решетников


ЗАЩИТНИК
СВОЕЙ
РОДИНЫ




Документальная повесть

Содержание

Часть первая. Начало

  • Семья
  • По призыву в армию
  • Первые дни нашей службы
  • Служба и жизнь в полковой школе
  • Неправильные действия командира
  • Страшная тревога
  • Случай на посту
  • Банный день
  • Случай в столовой
  • Итак, Василий расстался со своими коллегами
  • Новое подразделение
  • Суд военного трибунала
  • На фронт под г.Одесса
  • Первое боевое крещение
  • Прибыла «Катюша»
  • Новый бой и сплошное пожарище
  • Тысяча выстрелов
  • Похоронная команда
  • Получили новое пополнение
  • Оборона города Одесса
  • Последние часы на берегу
  • Горы денег
  • Отправка по морю
  • Бой на Черном море
  • Отдых в Крыму!

Часть вторая. Плен

  • Село Копейка
  • Первые дни жизни в плену
  • Озера Сиваши
  • Отношение к военнопленным
  • Путь наш по земле Украины
  • Фашисты и мы
  • Жизнь в хуторе Ивановка
  • Наступила зима
  • Несколько слов о состоянии лагеря военнопленных
  • Голодная смерть
  • Какая была дорогая вода
  • И так распростился я со своим свитером
  • Горькие материнские слезы
  • Жестокий приказ
  • Срочная работа
  • За обман – смерть у котла
  • Наступила голодная смерть и мне
  • Сон и сновидения
  • Незнакомая сестра Татьяна
  • Наступил великий праздник Пасха
  • Арест коменданта лагеря
  • Концерт для немцев
  • Наша пленная жизнь в Каховке
  • Морковь вместо меда
  • Первая моя милостыня
  • В обратный путь в Ивановку
  • Меры наказания за овес-ячмень
  • Зверская расправа нас миновала
  • По сбору милостыньки для военнопленных
  • В городе Берислав
  • Оказался десятым по счету
  • Наступает голодная смерть
  • Нечаянная радость
  • Всю ночь в подземелье
  • Нужны каменщики
  • За обман – строгое наказание
  • «Вязаночку дров за спиною…»
  • Полезная «пластинка»
  • Лагерь, хутор Ивановка
  • Добрый совет моего собеседника
  • Наступает новый страх
  • Прибыли в город Армянск
  • Путь по Украине
  • Вареники
  • Прибыли в село Каланчак
  • Подходят последние часы лагерной жизни
  • Гестапо приступает к своей работе
  • Итак, прекращается мое дыхание
  • И наконец-то мы выбрались из лагерей военнопленных
  • Первые шаги на свободе
  • Первый ночлег на свободе
  • Второй день на свободе
  • Добрая хозяйка
  • Крупное село Черненко
  • У бабы Петушихи
  • Наш путь в каховскую жандармерию
  • Материнские слезы
  • В каховской жандармерии
  • Обратный путь в село Черненко
  • Прибыли в село Черненко
  • Жизнь в украинском селе
  • Праздник в селе
  • Работа в садах
  • Молодежь после работы
  • Баба Петушиха меня «выдворила»
  • И так я жил у деда Евстафия
  • Шура нашел мне квартиру
  • «Чесночинка»
  • Тетя Шура
  • «Иван Худой»
  • Появилась баба Петушиха
  • «Где тонко, там и рвется»
  • Подарок от бабы Петушихи!
  • Нежелаемая встреча
  • Табачная настойка
  • Сватунья баба повариха
  • Вторая медицинская комиссия
  • Неожиданное свидание
  • Свадебный вечер
  • В селе переполох
  • Итак, я расстаюсь с селом Черненко
  • Наша жизнь в руках у немцев
  • И наконец-то совершил побег
  • К сведению читателя

Часть третья. К Победе!

  • В «особом отделе»
  • Запасная часть
  • Поход за походом
  • «Пёстрые»
  • Рота ПТР
  • «Тигры» идут!
  • К сведению читателя
  • Командир роты
  • Бой на переправе
  • Забота командира о солдатах
  • Случай на острове
  • Своя кухня на острове
  • Новый приказ-задание: о доставке «живого языка»
  • На выполнение особого задания
  • Первое мое ранение
  • Итак, я распростился с островом и со своими коллегами навсегда
  • Встреча с моим командиром роты
  • Мой путь в госпиталь
  • В госпитале
  • Ошибка или умышленно – кто его знает
  • Письмо домой
  • 36 дыр на моей шинели
  • Пришло письмо из дома
  • И снова на фронт
  • Были командиры и «такие»
  • «Максимушка»! Выручай!»
  • «Мама! Не умирай!»
  • Тяжелые походы
  • Более ста километров – почти с босыми ногами
  • Были командиры и «хапуги»
  • Смерть без пули
  • И так мы подружились с солдатом Козловым
  • Пропал наш командир роты
  • Второе мое ранение. Полевой госпиталь №11-37
  • Шум в нашем госпитале
  • Командировочное удостоверение
  • Ложный регулировщик
  • Тяжёлые слёзы
  • По дорогам фронтовым
  • Пантелей под ногами
  • Бой под городом Либава
  • На формирование
  • Фронтовая баня
  • Непроходимые болота
  • Великое чудо
  • К героическому штурму под городом Шяуляй
  • Письмо из родных краев
  • Бой под городом Шяуляй
  • Вручение благодарностей
  • Подготовка к форсированию реки Неман
  • Новое пополнение
  • Оказались в тылу противника
  • Душевная радость и слезы
  • Неожиданный бой
  • Письмо от отца
  • «Опасно! Минное поле»
  • К читателям
  • «Находка»
  • «Буренушка нашлась!»
  • «Вперед на запад!»
  • На поле боя
  • Помогла «Катюша»!
  • Очередные чудеса
  • Смерть у грудного кармашка
  • Первые шаги по земле немецкой
  • Служба в запасной части
  • Победа!
  • Мирная жизнь и служба
  • Первая обида на русской земле
  • Домой!
  • Послесловие

Это реальная история молодого солдата 1941-1945 гг., прошедшего через многочисленные испытания военных лет: сражения в рядах пехоты, плен, лагерь военнопленных, жизнь в оккупированном немцами украинском селе, побег через линию фронта, и снова бои, до дня Победы.
Необычная судьба – судя, например, по нескольким удивительным случаям спасения в самых критических ситуациях.
Книга написана искренне, ёмко и просто, обыкновенным разговорным языком.
Это одно из немногих произведений, созданных не генералом или полковником, а рядовым солдатом, и поэтому является в определенной степени уникальным – передавая историческую правду с другой точки зрения, с другого уровня.
Ценность данной документальной повести состоит также в том, что текст не был подвергнут никакой идеологической цензуре. Произведение правдиво, в нем всё так, как было на самом деле.
Книга, несмотря на трагический фон, – добрая. Это пример того, что даже в очень трудных жизненных обстоятельствах человек может сохранить в себе высокие душевные качества, способность помогать другим, не отчаиваться и надеяться на лучшее.
        Повесть написана в 1982-83 гг. Издана в 2002 и 2005 г. Также печаталась в журнале «Молодая Гвардия».





ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


НАЧАЛО


Семья

Родился я в деревне Городище Шереметьевского района Татарской республики, в семье крестьянина*. Отец мой, Петр Михайлович, работал в колхозе, и также мать моя, Степанида Владимировна. Детей у них было четверо: три брата нас и одна сестра. По возрасту я был средний. Детство наше проходило в ту пору весело. Но надо сказать, что семейная дисциплина была на высоком уровне, родителей слушались. Несмотря на то, что родители были совершенно неграмотные, они могли воспитать своих детей в честности и справедливости, привили любовь к труду, как в своем хозяйстве, так и в коллективном, и любовь ко всем родным и близким.

* Фамилия Решетников читается через е после ш (прим. ред.)


По призыву в армию

Я решил описать ту часть своей жизни, какую провел во время службы в рядах советской армии. Служба и жизнь моя были необыкновенными, поэтому многие могут не поверить, ну и пусть останутся при своем мнении. Конечно, кому-то, может, и не понравится эта книга, но надо учитывать то, что я ведь не специализирован в писательском деле – я простой человек, который описывает свою жизнь.

В 1940 году мне исполнилось 19 лет, и меня призвали на действительную службу в армию. Разве можно забыть те дни, когда совершались проводы? По деревенскому обычаю собирают молодежь, с кем я проводил свое детство, – и с гармошкой, и с полным застольем. После этого созывают родных, также готовят хороший праздничный стол. Конечно, проводили весело.

Но всё же, отправляя меня, родители проливали бесконечные слезы, как будто они чувствовали тяжелую мою жизнь.


Первые дни нашей службы

В той местности, где я проживал, не было вблизи железнодорожной линии, и раньше мне не приходилось видеть поезда. Когда добрались до станции, то, конечно, многие из нас очень удивлялись, так как не только я один не видел поездов, а также и другие. Потом около месяца нас везли в товарных вагонах до места назначения. Иногда приходилось подолгу стоять на станциях. Но интерес у нас всё равно не пропадал.

И в одно прекрасное вечернее время прибыли до места назначения – станция Калагерань на территории Армении. Наши проводники из числа военных повели нас в город Степанаван, где мы и должны были проводить солдатскую жизнь. Местность нас очень интересовала: там сплошные горы и овраги. Всю осеннюю ночь мы провели в дороге: с одной горы спускаемся, а на другую подымаемся. Прошли за ночь около сорока километров. Утром прибыли в воинскую часть, где нас тут же сводили в баню, а потом выдали солдатское одеяние. Когда вышли в военной форме, то с трудом стали узнавать друг друга. С того дня мы уже чувствовали себя военными.

Первые три недели находились «на карантине», то есть: нас знакомили с армейскими порядками, читали уставы о солдатской службе. Потом построили всех и распределили, познакомили с командирами, и с этого времени пошла солдатская жизнь.

Перво-наперво уделяли внимание физической подготовке. Полный день и до позднего вечера нас гоняли как мокрых мышей, мы почти не имели возможности передохнуть. Командир отделения был уж очень строг: чуть что заметит – и сразу дает команду: «Внимание! Вон до того-то леса или дерева – бегом! Туда и обратно – марш!» А кормили нас, надо сказать, впроголодь.

Прослужил я тут около месяца – и прибыли офицеры из полковой школы, чтобы взять солдат для обучения на младших командиров. Всех нас построили, и те офицеры стали выбирать, кто им понравится. Проходили они взад-вперед несколько раз и, подходя ко мне, говорят: «Вот ты, молодой человек, выйди из строя». И так несколько человек отобрали и повели в полковую школу.


Служба и жизнь в полковой школе

Армейская служба гораздо труднее в школе. Но я трудностей не боялся, а был очень внимательным, послушным и исполнительным курсантом.

На первый взгляд, может быть, покажется смешно то, что с первых дней стали учить, как правильно ходить, иметь солдатскую выправку. Но ведь мы не просто солдаты, а будущие командиры. Выходных дней почти не было, а наоборот: в выходные дни назначались так называемые «кроссы». Кросс – это бег: кто за какое время может пробежать указанное расстояние. Бегали даже по 12 километров, туда и обратно. Часто были тактические занятия, даже в ночное время, уходили за несколько километров от расположения части и проводили учения на местности.

По всем видам подготовки я занимал неплохие места. Вот ко мне и стали, как говорится, прикреплять отдельных солдат: показывать им, как правильно ходить, стрелять, бегать, колоть «чучела». Чучела были установлены в несколько рядов, они означали противника; с криком «Ура!» нужно бежать на эти чучела и как можно больше проколоть их своим штыком. А то и сложнее бывает: не доходя до чучел, выроют глубокие канавы и наполнят их водой, и надо так же бежать, перепрыгнуть канавы – и действия штыком. Всё это, конечно, нужно для солдата, и всё это в дальнейшей службе пригодилось нам.

Службу солдатскую я выполнял с любовию: знал, что долг советского гражданина надо выполнять честно и добросовестно.


Неправильные действия командира

Одно время был у нас командир, по званию старший лейтенант, и, как бы сказать, он очень круто и грубо обращался со своими подчиненными.

Например. Самый первый долг солдата – научиться правильно стрелять и попадать в цель, а для того, чтобы правильно стрелять, – для этого нужно великое спокойствие, даже задержать свое дыхание, и попадание будет точно. А этот грубиян или не знал, или же хотел показать, что он очень требовательный. Конечно, каждый командир желает, чтобы его солдаты были примерными во всех отношениях службы. Но требования этого командира были неразумные. И когда нашей роте подходила очередь стрелять на учебном полигоне, то он ляжет с тобой рядом и смотрит, как ты готовишься к стрельбе, и в это время шепчет на ухо: «Ну! Только не попади! Так в зубы и получишь!» И всякие другие выражения, даже нецензурные. Конечно, в таких условиях почти никто из нас не попадал в цель. А он делается еще злее, готов в лицо ударить. И после стрельбища гоняет нас бегом до самой глубокой ночи. Одним словом, командир – зверь. Гоняет до такой степени, что мы все делаемся до нитки мокрыми. И обед даст в последнюю очередь, а иногда и ничего для нас не останется, так и до утра.

Все другие подразделения видели такое отношение командира к солдатам и очень нам сочувствовали. Но чтобы жаловаться – это было не принято. Месяца три мы так и мучились с таким командиром. Может быть, у него и образование есть, но что касается командовать – совершенно не способен, дурак-дураком.

Бывало, поведет нас на учения и даст команду: «Газы!» Это значит – нужно быстро надевать противогазы. А местность была горная, страшные горы, были горы даже до самых облаков. И вот по горам да еще в противогазе – вообще невозможно, даже некоторые падали в бессознании. У меня столько выделялось пота, что, наверное, больше всех: как высохнет гимнастерка и делается белой – вполне можно было скоблить ножом соль.

К концу дня у нашего командира всегда находились виновные лица, то есть получающие так называемый «наряд вне очереди». А уж поскольку получил «наряд вне очереди» – это, значит, «обеспечен» почти на полную ночь. В одно и то же время, после вечерней прогулки, он объявлял, кому за что наряд дается, и эти солдаты должны выйти из строя и повернуться лицом к строю. Смотрю – вызывает и меня тоже, с нарушителями. Я вышел, как это положено, потом набрался смелости и говорю: «Товарищ командир, а за что я провинился? Я вроде не имел за полный день ни одного замечания от Вас». Он подошел ко мне близко и стоит, молча смотрит на меня, а потом говорит: «Да, ты прав: действительно, ты не имеешь ни малейшего замечания. Но я хочу, чтобы ты еще лучше был». Повернулся, руки свои сложил назад и пошел вдоль строя. Так мне и пришлось почти всю ночь коротать по уборке казармы.

Через некоторое время прислали нам другого командира, а прежнего куда-то перевели.

Новый командир хорошо с нами познакомился и стал присматриваться к каждому. Особенно интересовался, кто как готовится к стрельбе. Так как, видимо, он уже знал, что мы по стрельбе занимали плохое место. Вполне понятно: какой же это солдат, если он будет плохо стрелять, да плюс к тому – мы ведь младшие командиры. И вот подошло время, нам пришлось стрелять на военном полигоне из боевых патронов на разное расстояние: 200-300 и до 500 метров в движущуюся мишень. И в этот день для всего командования и для всех солдат совершилось великое чудо, а именно: наша рота заняла первое место по стрельбе. И в дальнейшем мы занимали первое место не только по стрельбе, а по всем видам военной подготовки. И жизнь у нас стала нормальная, никто нас больше по-дурацки не гонял, а наоборот – стали брать пример во всех отношениях военной службы.

Потом нашу школу перевели в другой город из города Степанаван – в город Кировабад Азербайджанской республики. Местность почти такая же, только не горы, а почти сплошные камни. Прослужили мы тут около двух месяцев. Всё, что мы видели, было для нас очень интересно. Там хорошо родится виноград, арбузы и другие фрукты и овощи. Жители города и близких селений ездят на ослах: наложат на него наперевес всякий груз да еще сядут сами, такой уж там обычай.

Служба проходила нормально. Только почему-то с заменой обуви и обмундирования было у нас плохо. Подносились мои ботинки до такой степени, что обувать их стало невозможно. Ежедневно обращался к командиру и старшине, но они только обещали, что вот-вот скоро будет, а время идет. Таким образом, я оказался не один такой, а даже целая группа солдат. Нас так и называли – «босая команда». Как будет рота строиться – сразу слышим указ: «Босая команда» – на левый фланг (или назад)».

Мы находились не в самом городе, а за городом, территория была очень неприглядная: кругом камни и колючки. «Босая команда» в строю почти не ходила, а занималась изучением устава и разных деталей оружия. Сядем где-нибудь на удобном месте и продолжаем свое учение, среди нас один назначается старшим.


Страшная тревога

22 июня 1941 года. Сильно прогремел трубач, условный знак «Тревога». Со всех сторон учебного поля бежали военные к назначенному месту. Мы, конечно, тоже стремились туда.

Когда все собрались, комиссар полка стал подниматься на трибуну. Мы стоим и чувствуем, что тревога не обычная – не то что учебная. Да и в такое время, примерно в 10 часов утра, никогда учебных тревог не было. Наступила глубокая тишина. И смотрим на трибуну, где стоит наш полковой комиссар и почему-то медлит со своим выступлением. По его лицу можно было определить, что, видимо, он хочет сказать что-то уж очень серьезное.

Комиссар глубоко вздохнул, поправил ремень на своей гимнастерке. Глаза его горели, лицо было какое-то мрачное и чрезвычайно серьезное. Наконец-то он стал произносить свою строго обдуманную речь: «Дорогие товарищи! Офицеры, старшины, солдаты! Сегодня, в 4 часа утра, враг без объявления войны напал на нашу любимую Родину! Перешел государственную границу, и немецкие фашистские войска, танки, самолеты, пехота варварски уничтожают наши города и села. Мы с вами в любую минуту должны быть наготове. Показать свое военное мастерство. На защиту нашей Родины. Мы должны мужественно сражаться, до последней капли крови».

После его выступления нас как бы парализовало, на наших лицах пропали радость и веселие. Потом другие командиры стали выступать, но это уже было безынтересно. Все мы стояли и молчали: что же можно сказать… Война! Война! Смотрели друг другу в глаза и говорили: «Война. Война». Нам не избежать страха войны. А ведь те, которые были постарше нас, уже готовились домой, но война все планы поломала нашего русского солдата.

День и ночь бродят в голове разные мысли о войне. Если мы проходили учения: перепрыгнуть через канаву и с криком «Ура!» колоть штыком чучела – то теперь это уже не чучела? Кто кого успеет?

А пока наша задача была – нести караульную службу. Но караульная служба оказалась не обыкновенная, а очень трудная. В городе происходили разные случаи: как видимо, много было внутренних врагов. Солдатам по одному и ходить-то было опасно: убивали. Одного офицера на ходу трамвая выбросили в окно, исход был смертельный. Да и плюс к тому, везде запрещено электроосвещение, чтобы самолеты противника не обнаружили город. Поэтому очень опасно было стоять на постах.


Случай на посту

«Секретный пост» – так назывался пост в «секретной комнате», где находились огромные сейфы, в которых хранились государственные документы. Поскольку пост такой имелся, государственной важности, туда и подбирали не каждого попавшего солдата, а, как говорится, особых, более надежных. Бывает и так: иной всю службу прослужит, а на таком посту ему ни разу не приходилось стоять.

Как-то командир говорит: «Нужно подменить из числа «босых», сегодня наша очередь в караул». Старшина тут же распорядился: «Вы обувь снимайте, а вы ихнюю обувь обувайте, и пойдем в караул».

Командир полка выступил перед солдатами с речью – короче говоря, как бы предупредил, что время настало очень серьезное, врагов может быть много: «Берегите себя и вверенные вам государственные посты». После его выступления стали распределять, кого на какой пост. Командир отделения Ондрющенко назначен был разводящим, Василий* оказался назначен на пост более ответственный – на пост «секретной комнаты». Это, конечно, по предложению командира: так он и сказал, что «этот товарищ не раз находился на таком посту», – и показал на Василия пальцем. Василий думает про себя: «Где стоять, там стоять. Только вот без ночного освещения мне не приходилось, да и не только мне – и всем не приходилось». Ну, итак, повели назначенных солдат в караульную службу.

На пост нужно заступать в 12 часов ночи, а до этого времени можно отдохнуть и бодрствовать, но не спать. Подходит пора, разводящий даёт команду: «Третьей смене приготовиться на пост». Дисциплина была на высоком уровне: с первого слова командира солдаты готовы выполнять любое поручение. И повел разводящий менять постовых. Порядок был такой (или как обязанности часового): если часовой видит, что кто-то приближается, он должен окрикнуть: «Стой! Кто идет?!»; если идущий молчит и продолжает идти, то часовой еще раз окликает и тогда он имеет право стрелять.

Но смена проходит нормально, все часовые зорко охраняют свои посты.

Наступила очередь на смену у «секретной комнаты». Подходим уже близко, но часовой молчит и не подает голоса. Подходим еще ближе, разводящий стал нехотя громко кашлять – с тем что если часовой и уснул, так чтобы разбудить его. Но тот продолжал молчать. Тогда разводящий говорит: «Ну, кажись, крепко як уснул и не чует наш разговор. Такого часового зараз* нужно отправить на гауптвахту». (Это значит – наказать. «Гауптвахта» означает солдатскую тюрьму, командир имеет право посадить туда на несколько суток в порядке наказания.)

Дверь «секретной комнаты» открывалась внутрь помещения. Разводящий стал открывать, но ее было не открыть. Он стал стучать. Так же продолжалась тишина. Тогда он дает команду: «Внимание! Приготовиться!» Это значит, все должны быть наготове к стрельбе. Потом осветил дверь фонариком и с силой толкнул. Она немного открылась, и оказалась на полу лужа крови. Разводящий снова даёт команду: «Открывайте и обследуйте помещение. Я буду светить фонариком». Когда дверь с силой открыли, оказалось, что часовой убит и своим телом прижал дверь, но все сейфы были опломбированы и невредимы.

Вполне можно представить: совершилось чрезвычайное происшествие и создалась полная тревога. Но как бы начальство не обдумывало о таком несчастном случае, а всё же ночь и всем надо расходиться по своим местам. Вскоре подошла санитарная машина, положили на носилки погибшего часового, и машина ушла.

После такого случая стоять на посту было особенно страшно. Нетрудно представить себе. Как стоять? Что можно ожидать? Ходить взад-вперед по окровавленному месту? Но приказ командира – для солдата закон. «Товарищ сержант! Принимай пост. И еще раз напоминаю: будь особенно внимательным». – «Ясно!» Хоть душа трепещет от страха, а часовой отвечает: «Так точно, товарищ командир!» Три часа стоять в полутемном помещении, в самую глухую ночь – они казались как трое суток. Ни на одну минуту мысли в голове не меняют свою работу, в голове только одно: «Война, война, хорошего ждать нечего». Тут невольно вспоминаешь своего отца, который много говорил, что такое война и какие страшные ее последствия.

Как бы ни было жутко и опасно, но три часа прошли, стало светло, и дождался своей смены. Когда пришел в караульную службу, солдаты обступили вокруг, и каждый спрашивает: «Ну, как?» Говорю: «Нормально», – а сам упал на постель и крепким сном уснул, пока не разбудили на обед. После обеда старшина объявил, что сегодня банный день: приготовить белье, мыло и так далее.


* Автор говорит о себе (прим. ред.) *Сейчас, сразу (укр.); ударение на первом слоге.


Банный день

Легко сказать, что объявляется банный день. Это значит – всю ночь не спать, а находиться в походе. В баню почему-то нас водили в другой город. От нашего военного городка город Тбилиси находился примерно в 50 километрах.

Кто сможет поверить, что за 50 километров ходили в баню? Но действительно: за 50 километров нас водили в баню. После обеда, ближе к концу дня, построят, старшина проверит всех: взяли ли белье и чистое ли оно (так как белье мы сами стирали, для этого давали нам специальное время). И вот всю ночь находились в походе. И лишь на другой день, к концу дня, приходили обратно. Так мы среди солдат и говорили, что три бани получили: когда идем туда – все мокрые от пота, помоемся и обратно в поход. Жара была невыносимая, обливались все потом. Кому нужна такая баня? А на следующий день поведут на речку Кура, чтобы постирали каждый свое белье. Для нас это была единственная благодать, когда мы бывали на речке: покупаемся сколько нужно, постираем белье и посушим его (а чтобы оно было выглаженное, его клали под матрац, и так оно лежало до следующей бани). Ну, а что касается «босых» – тоже водили в баню, взяв обувь у других солдат, а иногда старшина где-то находил еще обувь, чтобы всех одновременно сводить в баню.

Через некоторое время наша часть перевелась в другой город – Шамхор, это тоже в Закавказье. Мы находились не в самом городе, а в вагончиках за городом. Местность почти такая же: на полях или в степях сплошные камни и пески, хорошей травы не увидишь, а только колючки. Ну а солдатская служба идёт; куда бы ни переехали – служить надо честно, добросовестно. А что касается питания – не секрет: плохо кормили, хлеба досыта не видели, в столовой никто ложки супа не оставит.


Случай в столовой

Для того чтобы пообедать, был установлен график среди воинских частей, то есть какое подразделение должно в первую очередь обедать, а кто после. Вот на этот раз наша полковая школа обедала, согласно графику, первая. На обед нас одновременно водили, «обутых» и «разутых», только босых всегда ставили в строй последними.

Приходим на обед, а обед почему-то запаздывает; сказали нам: примерно через час будет готов. Наш старшина долго не думал, повернул нас и увел к речке. Мы там провели время – конечно, не час, а, может, два или три часа. «Теперь пойдем на обед», – говорит старшина. Быстро собрались в строй и пошли с песнями. Для солдата самое хорошее настроение – это когда старшина поведет в столовую.

Подходим к столовой с песнями, а тут целый переполох: вокруг установлены часовые, нас близко не допускают. Прибыло много санитарных машин и большое количество медиков. Мы стоим и смотрим, ничего не можем понять. Что такое? Что случилось? Глядим – а в санитарные машины грузят людей на носилках, и медицинские работники бегают все бегом. Потом появилась черная машина – так она и называлась в народе «Черный ворон», – и всех кухонных работников арестовали и повели под винтовкой в машину.

Наш старшина пошел узнать, что случилось. Смотрим, и старшину нашего не пускают близко. Ну, думаем, что-то невероятное, таких случаев еще не было. Старшина направился обратно к нам – идет и голову повесил, сразу видать: что-то он очень задумчивый. Подошел и говорит: «Ну, братцы, мы с вами оказались счастливые. А может быть, даже из-за одного человека мы остались в живности. Обед оказался отравлен. Шестьдесят человек отравили, из них уже многие погибли. Пойдемте в свое расположение». И повел нас в вагончики. «Ну а что же теперь? Как насчет обедать?» – задают вопросы старшине. Он говорит: «Пока врачи всё не обследуют окончательно – нам никакого обеда. Будем ждать команду. Враг везде успевает пропускать свои щупальца. В войну можно всякое ожидать». И так ничего положительного не дождались, и так до утра. А утром вроде всё наладилось, столовая стала работать нормально, но повара уже были другие. Да, часто думали мы об этом: ведь наша очередь была первая в столовую.

Так что внутренних врагов в ту пору было немало. Разве это не вредительство: ходили по три месяца босыми, а в баню за 50 километров в другой город? Кто может поверить? А что касается питания – плохо, всегда были полуголодными.


Итак, Василий расстался со своими коллегами

Пришла пора, из воинских частей стали комплектовать целые армии на фронт. Нужны были младшие командиры. Офицеры приходили и из нашего брата выбирали, кому кто понравится. Так их в ту пору и называли – «покупатели».

Как-то приходит один из военных офицеров и предлагает построить всех. Быстро построились. А «босых» не всегда устанавливали в общий строй, кроме как только в столовую. Прибывший «покупатель» ходит перед строем, смотрит на всех: кого ему взять в свое подразделение для принятия участия в боевых действиях на фронте. Потом говорит начальнику школы: «А это что за люди там, кучкой собравшись, сидят?» Наш начальник отвечает: «Да это босые. У нас в настоящее время почему-то длительное время не доставляют обуви – вот так и оказалась целая группа босых». Прибывший командир, по званию старший лейтенант, предложил построить в строй всех. Тогда начальник школы пригласил в общий строй и всю «босую команду». «Покупатель» посмотрел и сказал: «Вот вы, выйдите из строя», – указал на младшего сержанта Василия*. Тот, конечно, быстро, как его учили, вышел из строя и повернулся лицом к строю. «Покупатель» поглядел на него и говорит начальнику школы: «Остальных можете распустить».

Старший лейтенант смотрит на Василия и говорит: «Итак, значит, ты из «босой команды», говоришь?» – и улыбнулся ему. Василий стоит перед командиром по команде «смирно» и отчетливо произносит: «Так точно, товарищ старший лейтенант!» – «И долгое время ты так находишься?» – «Уже как три месяца, товарищ командир!» Старший лейтенант товарищ Волков покачал головой и ни одного вопроса больше не задавал, только несколько раз «про себя» сказал: «Три месяца? Три месяца? Да в такой каменистой степи? Да, да…» Потом помолчал, взглянул на своего босого, выбранного из всей школы, и говорит: «А как тебя звать?» Его собеседник отвечает: «Василий». – «Так вот, Василий, мы с тобою пойдем на фронт бить фашистов. Как ты на это смотришь?» Василий отвечает: «Куда Родина пошлёт! Служу Советскому Союзу!» – а у самого душа уходит в пятки, в голове всё перебирается: на фронт, один, от своих сослуживцев. Конечно, как жаром в лицо дано – но ничего, виду подавать нельзя, надо всё терпеть. Тогда командир похвалил: «Молодец! Правильно».

И тут же после короткого разговора товарищ Волков повел Василия на центральный склад; у него, как видимо, было какое-то разрешение. Привел и говорит: «Вот этого товарища одеть и обуть. Кроме того, дать в запас белье и полотенце и продуктов на трое суток». Вот тогда Василий и удивился: какие громадные склады, и как много всего необходимого для солдат – как говорится, гнутся полки, да и не полки там, а целые стеллажи, и склады такие, что машина в одни ворота заходит, а выходит в другие. И как тут понять, что солдаты ходили босые? И что в одном городе служили, а в другой город ходили в баню? И кто-то отравлял продукты в столовой? И кормили, надо сказать, из рук вон плохо. А недалеко от столовой был расположен свинарник, где выращивали свиней. Да, свиней, может быть, и надо выращивать за счет отходов, но не за счет солдатской нормы. Солдаты не успеют отойти от столовой, как уже рабочие на коромыслах понесут с кухни пищу свиньям. А солдат смотрит и глотает слюну. Но кому что скажешь? Только можно было подумать, а сказать что-либо – ни в коем случае. Дисциплина была жестокая. Над входными дверями так и было написано: «Железная воинская дисциплина». Хотя дисциплина, конечно, нужна в армии, об этом нет разговора.

Через малое время Василий переоделся полностью во всё новенькое и выходит к своему командиру. Командир увидел и улыбнулся: «Вот теперь другое дело. Ну, пойдем обратно: сдашь старшине свою постельную принадлежность и простишься со своими товарищами».

Подходит к расположению военчасти товарищ Волков со своим младшим сержантом. Когда Василия увидели товарищи – окружили, как будто долгое время не видали его. Но времени было мало, чтобы задерживаться со своими сослуживцами. Старшина принял постельное белье и говорит: «Ну, желаю удачи, товарищ сержант». Потом повернулся к командиру тов. Волкову и сказал: «Он у нас был примерным товарищем, нам его даже жалко. Посмотрите, какая у него постель». А постель действительно была высокая и хорошо заправлена (не так давно ходили на поля и набили матрацы и подушки соломой, которая еще не успела умяться).

Простились со всеми и пошли по направлению к станции Овчалы. Не успели далеко отойти, как старшина кричит: «Подожди, товарищ сержант. Ведь твоя гражданская одежда у меня хранится, забери ее, пожалуйста». Да Василию и не пришло в голову, чтобы забрать ту одёжу, в которой пришел с гражданки. (А в ту пору был приказ: в чем пришел – в том и пойдешь домой после службы. И это было посмешищем: прослужить три года и одеть то, в чем пришел; безобразие да и только: ведь человек за три года хоть сколько-нибудь да вырастет.) Старшина быстро нашел его узел, где был написан и домашний адрес. Василий взял узелок в руку и пошел.

Откуда ни возьмись, бежит сельчанин Санька Чернов, подбегает и говорит: «Я тебе должен деньги. Как теперь быть? Мне, – говорит, – скоро должна прислать тетка денег. Мы, может, с тобою спишемся, и я их тебе вышлю». Василий стоит, голову опустил и думает: «Действительно, мне мои родители прислали шестьдесят рублей денег – да и ни к чему и присылали, – так этот Санька Чернов все их до копейки и выцыганил». А вслух сказал: «Ладно, Саня, мне некогда. Да и всё это пустые разговоры. Ты знаешь, что я ухожу на фронт? Вон мой командир роты ждет меня. До свидания», – и быстро зашагал к своему новому командиру.

Командир был человек в годах – может быть, годов сорок ему, – был очень обходительный и, как говорится, человечный. И так они быстро познакомились, потом друг друга стали уважать. Василий старался быть очень внимательным: дисциплину любил, выполнял с первого слова указания старших.

Дошли до станции Овчалы. Вскоре подошел поезд, и доехали до г. Тбилиси. Там формировалась часть для отправки на фронт.

Тов. Волков узнал, где почтовое отделение – для того, чтобы Василий мог сдать свой узелок. Подходит и говорит: «Ну, ты, может быть, отнесешь свой узелок на почту? Пусть он идет в твою родную деревню», – и улыбнулся. Указал, где находится почта. Тот, конечно, быстро побежал, но машина уже была полностью погружена подобными узелками. Да и какое теперь было настроение! Кому нужен этот несчастный узелок? Его можно было просто бросить куда-нибудь. Тут солдаты говорят: «Вон пошла груженая машина – может, успеешь». Тогда Василий побежал, догнал машину и на ходу бросил сверток прямо в кузов. Ну, думает, слава Богу, развязался я со своим узелком.


* В этом рассказе автор пишет о себе в 3-м лице (прим. ред.)


Новое подразделение

Почему-то большинство из 80 человек, зачисленных в нашу роту, были нацмены* , нас только несколько русских. Думаю: почему-то всех их в нашу роту, к тому же они в годах и в армии никогда не служили. Командир объяснил: «Я их язык хорошо знаю, вот поэтому нам их и дали. Давай из тех, которые пограмотнее, выберем командирами отделений. Посмотрим, как они будут». Но что касается разговора по-русски, все очень мало знают. Стали проходить скороспешную военную подготовку: учили ходить строем, стрелять, бегать короткие перебежки и так далее.

Утром, часов в 9 утра, нас всех собирали в город – чтобы послушать последние известия по радио. Да уж больно были печальные последние известия: «…противник занял город такой-то…» и т. д. Наши войска отступали. Вполне понятно: ведь мы были не подготовлены встретить такого сильного врага, так как он напал вероломно, без объявления войны.

А с нашими новобранцами оказались такие хлопоты, что и в голове не уложишь. Когда приходим в столовую – они стараются чтобы две порции им приходилось. Но после столовой проводились занятия. Так эти солдаты упадут на землю и кричат дурью: «Юлдаш* командыр! Курсак больной! Моя не может ходить». Это значит, что он уже объелся и двигаться не может. А через некоторое время они начинают поговаривать: «Юлдаш командыр, курсак пустой». Это значит – он хочет есть. Вот у них была забота: как бы поесть и после полежать. А лежать особо-то некогда, поскольку враг уже давно на нашей земле воюет, сжигает города и села, уничтожает наших советских людей. Поведем, бывало, в баню их, дадут им чистое белье, а они выйдут из бани, полотенцем голову обмотают, и так, видно, должно быть по их обычаю. Вот командир роты и муштрует их, но до них всё равно доходило плохо. Много хлопот с ними имели. А время подходит ближе к фронту.


* Термин «национальные меньшинства» употреблялся в СССР в 1920-1930 гг. (прим. ред.)   * Слова одного из южных языков тюркского происхождения.


Суд военного трибунала

Нашу часть перебросили в г. Батуми. Город расположен на берегу Черного моря, местность красивая: кругом виноградники. Казарма, в которую нас устроили, была вся в зелени – вьющийся виноград, который тянулся прямо на крышу здания.

На другой день после нашего прибытия прозвучало: «Тревога!» Все военные подразделения должны строем выйти за город на поле, где будет показательный суд военного трибунала одному из военных, который совершил побег из армии. Тот человек, как видимо, напугался военной обстановки и решил уехать на свое местожительство. Конечно, он сделал дурное действие, ведь долг советских воинов – защищать Родину, а не бежать кому куда вздумается.

Выстроили на поле тысячи военных. Все с трепетом в душе ждут: что же ему будет? Но суд проходил очень быстро и решительно. Заставили его выкопать себе могилу; он стоял перед нею, спиной к суду. Суд быстро зачитал свое решение: «За самовольный уход из армии считается изменником Родины». После этого прозвучала команда: «Внимание! По изменнику Родины – огонь!» Тут уже были подготовлены отличные стрелки, три человека, и по такой команде они быстро произвели свои выстрелы. Виновный упал вниз лицом и больше не поднялся. Также были заранее назначены солдаты с лопатами для погребения.

Этот показательный суд, может быть, многим поправил в мыслях, что значит бросить государственную службу и уехать на свое местожительство. Нас воспитывали в духе преданности и любви к своей Родине: лучше погибнуть смертью храбрых, чем позорною смертью.


На фронт под г.Одесса

Из г. Батуми мы должны были отправиться морским путем в г.Одесса, так как противник город окружил и нашим войскам нужна была помощь.

Нас хорошо проинструктировали, особенно по части курева: потому что когда будем на море, нельзя подавать противнику знак огня, иначе из-за одной папироски могут погибнуть все, немецкие самолеты без конца летали над морем, патрулировали. Конечно, предупредили под роспись, вплоть до угрозы расстрела, если ночью кто-то вздумает закурить.

В морском пути мы находились около четырех суток. Наконец, прибыли в портовый город Одесса. Выгружаться нужно было быстро, пока не обнаружили самолеты противника. Но наших нацменов «укачало» волнами моря, и они не смогли подняться. Тут прибыли медицинские работники и велели их выносить на носилках. Да, такая непредусмотрительная работа! Так и выносили их и сваливали с носилок в тенистое место – под деревья, кустарники. Ну, думаю, вот это да – прибыли защитники города, которых надо выносить, как дрова?! Прошло некоторое время – они стали просыпаться, ходили как мокрые куры по земле. Медработники сказали: «Еще бы немного – и они уснули бы навсегда».

Потом нас повели на обед. По городу ходить было опасно, так как город окружен фашистами в радиусе 12 километров и их самолеты часто бомбили и зажигали здания фугасными бомбами, из-за чего происходили многочисленные пожары и задымления. Вот тут мы уже увидели начало войны. Город почти весь пустой, жителей очень мало можно было видеть, большинство эвакуированы.

Приготовили нам обед – манную кашу, которую я сроду не едал и не видал. Попробовал ее и говорю: «А, батюшки, какая-то слатимая», – выплюнул и тихонько от людей из котелка вывалил в кусты, соскоблил котелок и уложил в свой вещевой мешок. А некоторые всё поели да еще побежали за добавкой.

Во время обеда я решил написать родителям письмо. Уселся в одном месте на пенёчке и только начал, как один из военнослужащих подходит ко мне и говорит: «Письмецо, что ли, хочешь писать?» Я говорю: «Да, думаю». – «Напрасно: почта здесь уже давно не работает. Город в окружении. Фашисты каждый час рвутся в город, но мы еще пока держим, не допускаем». Значит, этот солдат из участников войны: загоревший и очень пропотевший и грязный. Я его спрашиваю: «Дак ты с фронту?» – «Да». – «Ну как там дела?» – «Хвалить нечего. Плохо. С каждым днем кольцо наше сжимают всё больше. Немцы бросают разные листовки: что, мол, сдавайте город, иначе всех потопим в море. Но незнай* чем кончится. Мы ожидаем «Катюшу»*. Наш командир говорил – должна прибыть по морю, других дорог нет, все заняты фашистами». – «А что это за «Катюша»?» – «Да это Сталинская артиллерия. Очень, говорят, сильная: шестьдесят снарядов сразу выпускает». После короткого разговора мой собеседник пошел по своим делам. Мы пожелали друг другу удачи.

Да, без конца думаю о письме: «Как будут знать мой путь мои родители? А может, он будет последним в моей жизни. Нет, всё же надо написать письмо – а вдруг каким-то путем дойдет. А не дойдет – пусть при мне будет; если какой случай со мной произойдет, то все равно похоронная команда, говорят, всё проверяет и усылает по месту жительства. Ой, Господи, как же мне сообщить тяте* и маме, где я нахожусь? Иначе они будут всю жизнь думать обо мне. Милые мои, как же мне передать вам весточку?» И стал писать письмо.

«Дорогие мои родители, милые мои Тятя и Мама, и братик Шура. Я пишу вам письмо, но не знаю, получите его или нет. Я спешу вам сообщить, что сегодня ухожу на фронт, под городом Одесса. Если долго не будет от меня писем, помните, что я погиб за нашу любимую Родину, под г. Одесса. Простите меня за всё, передайте обо мне моей сестрице Тане и Ивану. Целую вас всех, Василий. Мне не пишите, потому что ваши письма не дойдут, мы находимся в окружении. Ждите от меня второе письмо, а если не будет, то считайте меня погибшим смертью храбрых. До свидания, милая моя мама и тятя. Ваш сын Вася».

Старшина дал команду «Строиться!» Как всегда, быстро встали в строй, но вид наш был уже не обычный, а мрачный, унылый, на лицах не было никакой улыбки. В голове мысли: «Война, война. Будем живы или нет?» Не так страшна смерть, как страшно то, чтобы не покалечило.

Старшина вынул из своей полевой сумки маленькие медальончики, каждому по одному дает. И говорит, так ласково, не приказным тоном: «Братцы, вот эти штучки вам дают для того, чтобы вы написали точно и разборчиво домашний адрес. Сверните трубочкой и закрутите прочно и уложите в маленький брючный кармашек около ремня. Мало ли что с нами случится. Не забывайте, что война. Похоронная команда будет их вынимать из карманов и будет рассылать «похоронные» согласно вашим адресам. Конечно, желаю, чтобы они, эти медальончики, сохранились у нас до конца войны».

Потом стал говорить командир роты: «Дорогие товарищи! Всем вам понятно, что мы прибыли сюда на помощь по защите города. Помните, что паника – худший враг в бою. Сегодня к вечеру подойдут грузовики и нас немного подбросят ближе к передовой, а там придется пешком. Положение все знаете какое – что враг окружил город. Но мы должны стойко и мужественно бороться за наше правое дело, не щадить своей жизни, сражаться до последней капли крови. На нашу с вами долю выпало такое счастье – защищать Родину». Потом подходит ко мне и приглашает выйти из строя. Я быстро, по-армейски, вышел и повернулся лицом к строю. Командир говорит: «Так вот, прошу любить и жаловать – это будет мой заместитель. Все его указания, какие будет давать он, выполнять четко и безоговорочно». И передал на другом языке все эти слова. Потом дал команду: «Можете разойтись. Но далеко не расходиться». После этого я подхожу к командиру и говорю: «Товарищ командир, у вас должен быть из лейтенантов заместитель, а не я». – «Правильно ты говоришь. Но их пока нет. Как прибудут – тогда другое дело, а ждать нам нет времени: утром мы должны вступить в бой».

Не прошло и часа, как подъехали грузовые машины. И откуда ни возьмись – появились мирные жители: женщины, дети и старики. Некоторые смотрели на нас и плакали. Одна женщина даже стала вслух рыдать. Я ей говорю: «Чего, мамаша, так плачешь?» Она отвечает сквозь слезы: «Недавно отправили сыночка, такого же молоденького, как ты, и нет от него никакого слуха. Ой, горе мое, горе!» – еще громче расплакалась. Я тогда ей говорю: «Милая мамаша, ну что, потом, поделаешь. Моя мама тоже где-то заливается слезами. Я вот написал ей письмо, а, говорят, почта уже не работает. И так же и она будет ждать от меня весточки. А может, это письмо у меня будет последним…» Тогда эта мать бросила плакать и говорит: «На меня понадейся, милый ты сыночек: давай мне твое письмо, я смогу его отправить. Ночью бывают военные пароходы, и я обязательно ушлю его с моряками, попрошу их». Я смотрю на нее и говорю: «Ну, если милость будет – то пожалуйста». Незнакомая мать быстро взяла из моих рук треугольник и несколько раз поцеловала меня, со слезами на глазах: «Не беспокойся, милый сынок, обязательно отправлю. Да сохрани тебя Господь, как и моего сыночка».

Быстро погрузились в машины и поехали на фронт. А все те люди провожающие еще больше расплакались, махали вслед руками, платками, пока мы не скрылись из виду. Ну, что касается нашего настроения, то вполне понятно: поехали на «бойню», а вернемся ли оттуда – никто не знает. На каждой машине были сопровождающие из числа фронтовиков. Вот мы и разговорились с одним товарищем. Я ему говорю: «Да у меня вот неудача одна произошла – каску оставил на корабле, теперь и голову защитить нечем». А фронтовик говорит: «Стоит ли об этом расстраиваться: на поле боя много их валяется». Ну, думаю, слава Богу, что есть возможность исправить свою ошибку.

Быстро довезли нас до определенного места. Машины пошли обратно, а мы остались.


* В значении «неизвестно», «неведомо», «незнамо», «невесть», диалектное слово в просторечии Среднего Поволжья, рассмотрено в словаре Вл. Даля. В тексте встречаются также другие просторечные выражения-присказки, «кто его знает», «пото м» («значит», «видимо»), сравнительные обороты (прим. ред.).
* «Катюша» – народное название боевых машин реактивной артиллерии. Название «Катюша» появилось в Вел. Отеч. войну (БЭС; прим. ред.)
* Обращение к отцу, распространенное в крестьянской среде того времени (прим. ред.)


Первое боевое крещение

Всю ночь мы не спали, а готовились. Вооружились, как говорится, до зубов: патроны – прямо упаковками, гранаты – тоже сколько хочешь бери. И, конечно, привезли нам потом хороший ужин. А для меня он был особенно вкусный, так как в обед-то я манную кашу «и в рот не брал». Первое и второе дали да еще сухой паек на целый день, так как машины привозят только вечером, а днем невозможно.

Мы пришли на самую передовую линию, даже был слышен немецкий разговор с той стороны – для нас как для новичков особенно страшно. Взошла луна, стало светло, почти как днем. Тут пришлось оглядеться, ознакомиться с местностью. Смотрю: что-то блестит при свете луны. Думаю: а не каска ли это, о которой я без конца сожалею, пойду посмотрю. Когда приблизился – действительно: лежит потерянная каска. «Надо же, нашлась моя пропажа! Правильно мой собеседник говорил, что можно найти». С радостью я ее хватаю. Но каска оказалась не совсем благоприятна: какая-то тяжелая. Хорошо посмотрел, взял ее в обе руки, а там в ней оказалась человечья голова, с подтянутым к подбородку ремнем. Сразу как огнем опалила меня эта каска. Ну, думаю, понятно, что и каска не спасет, если тебе нареченная смерть. Махнул рукой и не искал больше и не надевал никакой каски. Так и решил: как говорится, что Бог даст.

Рано утром, на рассвете, противник пошел в наступление. Сначала подумали, что какой-то табун скота идет, а потом хорошо рассмотрели – это немцы идут. Быстро доложили начальству и всех своих проверили, что не спят ли некоторые. Встали наготове, а у самих «жилки трясутся», да еще нет хорошей надежды на наших вояк, которых чуть не всех выгружали с корабля на носилках. Но рядочные подразделения были уже настоящие воины. Командир говорит: «Пусть немцы немного еще подойдут поближе, а потом мы все сразу откроем огонь». Так и получилось. Подпустили поближе – и командир дал команду: «Огонь!» Но противник был хорошо подготовлен: на наши выстрелы посыпалось множество снарядов и мин, которые и в окопах достанут.

Как описать, что происходило? Будто темная ночь от взрывов, вся земля подымается кверху, от сгорания пороха – страшный чад и черный дым, порой и своих не узнаешь. Наши артиллеристы тоже не дремали, открыли ураганный огонь по врагам. Артиллерийские орудия были установлены прямо позади нас, так близко, что мы видели, как снаряды летят над нашими головами, и мы больше всех ощущали их вой и свист. Представьте себе: вражеские снаряды рвутся на самой передовой, а наши снаряды – перелетают над нами. Командир артиллерии по телефону кричит: «Беглым! Беглым! Беглым!» Это значит – хорошее попадание и не жалея снарядов стрелять. В это время наше командование по всему фронту передает: «Подготовиться в наступление!» – и через несколько минут все выходят из окопов и быстрым шагом и короткими перебежками идут вперед.

После такой решающей битвы фашисты стали отступать. Тут нам пришлось занять деревню Татарку. Когда подошли к этой деревне, то поняли, что она неоднократно переходила из рук в руки: там столько было трупов, что невозможно было идти прямо, а надо обходить. Да еще лежат лошади нашей кавалерии. Нетрудно представить: в июле-месяце, самая жара, а тут столько убитых – дышать было невозможно. Лошади и человеческие трупы были вздутые, лежали как горы. Похоронная команда работать не могла из-за сильных боев. Этот ужас для нас был первым, как во сне.

Читатель! Немного задержись на этом повнимательнее. Ведь мне было в ту пору всего лишь 20 лет. Видеть такой страх – и какие же могут быть последствия для здоровья человека?

Через сутки фашисты, видимо, получили пополнение и на утренней заре снова совершили подобный поход. Наше командование хотело так же, как раньше, подпустить противника поближе и открыть огонь, но тут среди нас оказался внутренний враг: когда скомандовали пулеметам открыть огонь, то из 7 станковых пулеметов ни один не мог выстрельнуть, так как в них были повреждены замки. Все пулеметы, на которые была надежда, бездействовали. А из винтовок много не настреляешь, да к тому же враг уже подходит близко. Тогда командиры дают команду: «Подготовиться к штыковому бою!» А что такое штыковой бой – всем понятно: это особый страх. Но долго думать некогда, иначе враг опередит и всех заколет. Команда – и встаешь, и с криком «Ура!» бежишь навстречу немцам. Конечно, сколько могли на ходу стреляли. В это время кто кричит дурью «Ура!», кто ревет во весь голос, кто кричит «Мама!» Какой это был ужас: только хруст и сильные крики и стоны. Мне пришлось получить незначительный шрам на лбу от фашистского штыка. Но вскоре враги стали отступать. А нам гнаться дальше за ними было никак нельзя: нас тоже осталось мало.

После такого страха у меня окаменели руки, и свою винтовку я как железными руками держал: пальцы мои не разгибались. А что касается вида человека – то был подобен зверю, не только у меня, а у всех. Один из русских солдат, для меня был незнакомый, в страшном бою немца загрыз зубами – конечно, насмерть.

К вечеру старшина привез хороший ужин и всем по солдатской кружке вина. Командир роты принес кружку, полную вина, сначала мне. И только после этого медленно стали действовать на руках большие пальцы и постепенно стали разгибаться остальные.

Прибыла «Катюша»

Самолеты противника часто делали налеты на город. Сбрасывали бомбы и, кроме того, большое количество разных листовок. Был отпечатан приказ Гитлера, такого содержания: «Допускать по морю русские пароходы в город Одесса, а из города ни одного не выпускать, топить их в море. И в плен русских солдат не брать, а всех утопить в море» и т. д.

Со стороны противника открылся ураганный огонь. После взрывов бомб и снарядов некоторых наших солдат заваливало в окопах землей живыми, откапывать их было невозможно. Эта «буря» длилась около трех часов. Последствия таковы: некоторые сделались седыми, глухими, слепыми, а у иных вылетали глаза, оставались без рук, без ног. Изувеченные солдаты и те, которые были не раненные, завидовали убитым, что лежали на поле боя: для них кончилась и жизнь, и война.

После такого жуткого боя враг поднялся и пошел в наступление: они были уверены, что живых уже не должно никого быть. Нас осталось по сравнению с противником, может быть, третья часть. Но отступать нельзя: приказ Сталина – «держать город до особого распоряжения». А враг полным шагом, с блестящими на солнце штыками идет прямо на нас. Против их огромной армии нам не устоять. Подготовили всё, что осталось: гранаты, патроны и зажигательные бутылки; поблизости взяли у убитых, какие были у них боеприпасы.

На этот раз противник очень сосредоточил свои войска, чтобы закончить с этим городом. Ведь они продвинулись в глубь России, а город Одессу никак не могут взять. Поэтому и решили выпалить такую массу боеприпасов и живой силы. А живой силы шло несколько тысяч, страшно было смотреть.

Слышим, передается по рупору: «Внимание! Внимание! – чисто на русском языке. – Кто остался в живых, сложите оружие и идите навстречу нашим. Этим самым спасете свою жизнь! Будете иметь прекрасные условия, не будет различия сравнительно с немцами. Пока не поздно! Спешите! А иначе вас ожидает морская вода!»

Наши командиры говорят: «Ну что, братцы, слышали, как враг приглашает нас? Но нет! Ляжем вместе с нашими братьями, но не сдадимся! Правильно, братцы?» Все солдаты в один голос: «Правильно!» Командир полка продолжает речь: «Когда-то кончится война и о нас много будет разговора. Мы войдем в историю, дети будут читать в книгах, наши родители будут иметь великий почет от Родины. Родина нас не забудет». Не успел он окончить, как над нашими головами появился сильный шум. Мы вначале испугались: «Что такое? Не было такого шума. Что-то новое». Через несколько секунд смотрим – а по пехоте противника рвутся снаряды, да так, что будто черное облако, полная молотьба. Командир полка с великою радостью закричал: «Братцы! Да ведь это рвутся снаряды «Катюши»! Ура! Ура! Братцы! Ведь она сразу выпускает шестьдесят снарядов за один выстрел. Ура!» Появилась улыбка на наших лицах, стали друг друга обнимать и целовать, и все кричали «Ура! Ура!» Не успело разойтись то облако, как снова прогремел подобный выстрел.

Оказалось: действительно, прибыл военный пароход, на котором и была доставлена наша милая «Катюша». К тому же прибыло большое пополнение солдат. И сразу пришел приказ: «Забрать рубежи противника». Тут новые солдаты не успели отдохнуть – пошли все в наступление. Почти без сопротивления противник отступил, и мы заняли его передовые линии. Что же касается последствий после взрывов «Катюши», то результат для нас отличный: сотни фашистов-румын лежали как спали. А мы между собой говорили: «Вот так «Катюша»! Молодец «Катюша»! Враг пришел за смертью сюда. Милая наша «Катюша»!»

На поле боя было очень много трофеев, но мы ничего не брали: зачем нам, война ведь не закончена и конца ее не видно. На всех фронтах русские войска пока отступают, так как противник очень силен. У них у всех были автоматы, в голенищах сапог – запасные патроны, гранаты были удобнее наших, пешком они ходили мало, было большое количество машин. А у нас в ту пору автоматов не было, машин было мало, техника военная слабее немецкой. Но в нас была воспитана любовь и преданность к Родине. Обычно при наступлении звучал такой призыв: «За Родину! За Сталина! Вперед! Ура!»

Получили приказ: занять оборонную линию и не допустить противника к пределам города. Видимо, наши всё увозили из Одессы, чтобы не оставлять государственное добро фашистам. Поэтому приказ был очень важного государственного значения: держать город в обороне до особого распоряжения.

На новом месте хорошо окопались и вооружились боеприпасами, даже использовали оружие, патроны и гранаты противника. После такого жестокого удара «Катюши» немцы несколько успокоились, или ждали новое пополнение. Наши войска немного вздохнули. Похоронная команда спешила как можно быстрее прибрать убитых, из каждой роты давали на помощь солдат. Ночами копали братскую могилу и всех погибших туда носили-возили. Сколько было убитых, никто точно не знает, учет вести было некогда, старались хотя бы похоронить.

На передовую нам доставляли продукты и вино, по солдатской кружке, ежедневно. В свободное время, особенно ночами, приходили политработники и проводили беседу с нами – как говорится, для поддержки духа – проводили информацию, объясняли положение на фронтах. Но как бы они мазано ни говорили, а всё же мы знали, что враг ежедневно занимает города и села, сжигает, убивает, даже мирных жителей, в том числе детей.

Мы среди солдат жили дружно. Командир роты старший лейтенант Волков человек был тактичный, у него хороший имелся подход к людям, все его очень любили, и он всегда в каждом бою был среди солдат. Таких командиров бывает мало. А что касается в отношении меня, то он очень был человечный. Иногда спали в одной ячейке: выкопаем как могилку и ляжем ногами в ноги, чтобы меньше копать земли. Иные командиры во время боя стараются быть гораздо сзади и прячут свои головы, к таким командирам любви никогда не будет.


Новый бой и сплошное пожарище

Противник подтянул огромные силы – как живой, так и техники. Решил основательно разбить армию защитников и закончить с городом Одесса.

Июльская пора, стояло жаркое время, украинские хлеба поспевали – как море стояли хлеба. Фашисты установили где-то громкоговоритель и дали два часа времени на размышление. Как говорится, предупредили. «Хотите спасти жизнь – немедленно переходите на нашу сторону! Помните, что это последнее наше слово! Ваша борьба бесполезна! России как таковой не существовать больше, вся власть в немецких руках!» Много они так болтали, но бесполезно. Тогда снова открыли ураганный огонь, и налетело большое количество самолетов с черными фашистскими знаками. И в этом бою пострадала наша артиллерия, в том числе наша милая «Катюша».

После боя враги воспользовались направлением ветра – и зажгли те прекрасные хлеба, золотой урожай Украины. Ветер дул в нашу сторону. Видим, как подымается до самых облаков черный густой дым и приближается к нам необозримое глазом пламя огня. Наступает огненная смерть. Нет другого такого страха, как огонь. Выход у нас только один: отступать, против огня мы не в силах бороться. Но быстро по фронтовой линии прозвучала команда: «Отступать – ни шагу! Кто вздумает бежать, тот будет расстрелян!» Так что пришлось как можно быстрее глубже копать для себя траншеи. Да разве можно что-либо успеть сделать: ведь дым? От него тоже можно погибнуть. Конечно, сколько было сил, энергии в людях – все работали для спасения самих себя. Но огонь быстро приближался к нам. Я с командиром роты оказался почти рядом. Упали вниз лицом, чтобы не видеть это страшное чудовище и не задохнуться дымом. В мыслях одно: явная смерть, ведь такая черная хмара идет на нас. Да, какая же доля в юные годы! «Милая моя мама! Ты не будешь знать, где и как я погиб, не услышишь последние мои воздыхания на этой земле. Прости меня, родная. Вместо тебя, целую я эту землю и обнимаю, сколько могу и успею, как родную свою мать». Плотно лежал лицом к земле, с раскинутыми руками. Сначала про себя, а потом вслух звучали мои слова: «Мама! Мама! Милая моя мама, прощай! Такая, видимо, моя доля на этой земле, земле Украины».

Дальше молчу, с закрытыми плотно глазами. Думаю про себя: «Что-то долго дыма нет и не слыхать треска огня». Вдруг слышу веселый голос своего командира, он кричал: «Вас-с-силий! Вас-с-силий! – как видимо, от страха он стал заикаться. – Где ты, где?» Я лежу и думаю: «А для чего я ему понадобился? или чего хочет передать? или с головой у него что-то?» Я подал голос, говорю: «Тута!» Он опять кричит: «Подымайся скорее, смотри!» Я поднял голову, открыл глаза, гляжу – неподалеку стоит на коленях мой командир. Он говорил: «Мы с тобою самые счастливые люди! Смотри! Ветер подул в другую сторону и клонит в сторону противника! Ура! Ура!» А потом говорит: «Слава Богу! Слава тебе, Господи!» Я встал, посмотрел – действительно: чуть не кругом всё сгорело, черное стало, как только что вспаханная земля, а мы – как на мысу, или полуострове, остались невредимы: тут не горело и дыма около нас не было.

А вообще последствия для наших солдат были не очень хорошие: некоторые пострадали как от огня, так и от дыма. Да, наше высокое командование безжалостно отнеслось к солдатам: можно было отступить, а после обратно занять эти рубежи, зато без потерь.

Немцы тоже сразу не могли идти, так как огонь не погас. Но через некоторое время они поднялись в наступление. Впереди – фашистские танки.

По всей фронтовой линии прозвучала команда: «Подготовиться к встрече противника! Подготовить противотанковые гранаты и зажигательные бутылки! Не допустить врага через наши рубежи, биться до последнего вздоха!» Но враг силен, трудно перед ним устоять. Да, снова нависла над нами смерть, жизнь – «на ниточке». Подготовили все свои боеприпасы: патроны, гранаты и т. д. Но расходовать еще рано, нужно подпустить противника поближе. Фашисты идут смело: как видимо, думают, что все погибли, нет живых, потому что в них не стреляют. Но когда они подошли ближе, мы все одновременно стали стрелять и бросать зажигательные бутылки и гранаты. Через какую-то минуту увидели: один за другим воспламенились немецкие танки. Тогда поступила команда: «Встать – и штыковой удар на фашистов». Тут сколько нас было в живых, все поднялись – и с криком «Ура!» бегом прямо на врага. А враг оказался слабый, потому что войска были румынские, а румыны гораздо слабее немцев. Штыковой бой длился недолго, противник стал отступать. Из горящих танков экипажи большинство сгорели, а другие танки повернули обратно.

После каждого боя мы много теряли солдат, убитыми и ранеными. Что касается пополнения, то дело стало хуже, так как вражеские самолеты патрулировали над морем день и ночь, не давали никакой возможности приблизиться к нам.

Да, легко прочитать или посмотреть по телевизору военные действия, а когда самому приходилось принимать участие, то не находишь слов, как всё это описать.


Тысяча выстрелов

К концу дня наступила тишина на фронтовой линии, солдаты стали собираться за ужином. Один человек берет котелки пятерых, идет за едой и приносит прямо на передовую. А что касается вина, то его давали почти каждый день. Когда выпили и хорошо поужинали – это вся отрада для солдата. После чего хочется полежать и уснуть. Но со сном была великая борьба, так как враг часто шел на всякие хитрости. Конечно, без сна тоже будешь не способен сражаться и окажешься жертвой противника – а ему только этого и надо. Но в тот вечер пришлось нам вина не по кружке выпить, а может быть, по две: так как получили на всех, а многих нет. Вполне понятно, что на землю выливать никто не будет, а после такой напряженной обстановки, кажется, и две кружки не помогают. Таким путем – греха, как говорится, нечего таить – сон нас поборол. И враг на самой утренней заре, даже до восхода солнца, проник на нашу передовую линию и без шума стал уничтожать всех подряд штыками и прикладами. Наши часовые уснули, и уснули навсегда. Но некоторые солдаты проснулись и увидели, как фашисты расправляются с сонными, – они в истерике бежали, да еще те, кого могли и успели разбудить. И все оказались в бегстве от врага. Примерно за километр находилась лощина, или, по-украински, балка, туда и бежали.

Я, конечно, спал «мертвым сном». И вдруг будто кто-то меня разбудил. Когда открыл глаза, смотрю: вблизи меня живых – ни одного человека, а все были убитые. Но, конечно, и те, которые были убиты раньше, во время боя, тоже лежали где и как попало. Меня сразу как жаром обдало, когда увидел массу противника вблизи себя. Я быстро вылез из окопа и с винтовкой в руках побежал по ровному месту по направлению к балке. По мне открыли огонь и кричат: «Русский! Стой! Не беги!» И они по мне стреляли как по зайцу – тысячи, наверное, выстрелов произвели по мне. Но ни одна пуля в меня не попала. Да, конечно, не всякий может поверить: как можно убежать в такой ситуации? Ведь меня вполне могли бы взять «голыми руками». Но, как говорится в русской поговорке, «Бог не выдаст – свинья не съест». Так и у меня произошло.

Бегу, а у самого душа в пятках, и хуже всего – не вижу своих. Но когда я добежал до балки, то там оказались наши. Некоторые были даже без винтовок: бежали кто как мог. Видим, фашисты держат направление на нас. Мы, конечно, старались подпустить их поближе, чтобы открыть огонь. Но ненависть к врагу увеличивалась в нас с каждой минутой: как вспомним, что вчера ужинали все солдаты вместе, а наутро оказалось – многие из них уснули навсегда.

По приказу командира мы начали стрелять. Противники залегли и старались приближаться короткими перебежками. По нашей передовой линии пронеслась команда: «Подготовиться к наступлению! Встать! Принять штыковой бой!» Быстро поднялись и «вывалились» из этой балки с криком «Ура! Ура! Ура!» Да, легко сказать, что пошли в штыковую атаку. Это значит – надо быть не человеком, а зверем. Если бы можно было со стороны понаблюдать, или сфотографировать, и потом показать солдатам, то, наверное, мы бы не узнали самих себя.

Штыковой бой длился на этот раз дольше, чем предыдущие бои. Страшно представить: великая куча людей, которые убивают друг друга, слышатся крики: «Эй, братцы, добейте меня! Умоляю вас!» А из людей действительно получились звери: лица страшные, неузнаваемые, глаза налиты кровью. И всё происходит быстро, как во сне. Наконец, враг стал отступать. В это время энергии у наших бывает еще больше, и бежали сколько есть сил за врагом. Победа оказалась за нами. Но что касается количества человеческих жертв – тех и других очень много.

После узнали, почему же эти румыны оказались более дееспособными. Да потому, что они получили приказ от высшего немецкого командования: «Закончить с этим фронтом! А кто будет отступать, тех немцы будут расстреливать». Такую информацию дали нам пленные раненые румыны, которые не смогли убежать.

Что касается пополнения для наших войск, то дело обстояло еще хуже. Город, как я уже говорил, находился в окружении длительное время. Фашистские самолеты постоянно летали над городом и патрулировали над морем.

На полях битвы везде лежали человеческие трупы, которые разлагались, и создавалось зловоние, дышать было нечем, тем более в жаркое летнее время. А ведь бедные матери у этих убитых ждут изо дня в день писем, и если бы им показать, где и как лежат их сыновья и какие были страшные бои, то они, наверное, и не выдержали бы этот ужасный страх.

После тяжелых боев мой командир роты тов. Волков подошел ко мне и говорит: «Ну как, Василий, на этот раз у тебя руки?» Я говорю: «Да вроде ничего. А после первого штыкового боя они путем-то не разгибались около трех суток». Он говорит: «Да, это на нервной системе отражалось. Ну, ничего, всё же победа остаётся за нами. А может, пришлют нам пополнение», – и мне улыбнулся. «Пусть, – он говорит, – мы и погибнем, но – за Родину. А после войны жизнь будет хорошая. Хорошо бы нам дожить до полной победы над врагом. Только вот нас остаётся очень мало. Это значит – нам придется трудно. Но ничего не поделаешь: война есть война». Командир роты был человек очень добрый и душевный, он всегда мог поддержать дух человека и даже как-то поднять настроение.


Похоронная команда

Всеми ночами похоронная команда работала. Укладывали убитых в общую, так называемую «братскую могилу». По полной сумке набирали этих «мундштуков», в которых были свернуты трубочкой адреса и имя-отчество убитых. А у иных ничего не было, кто и что за человек – неизвестно. Конечно, всё равно носили в общую могилу. Вот почему и говорят в народе «пропал без вести». Кроме того, иных заваливало землей в окопах, а другие попадали под прямой взрыв снаряда и нечего бывало хоронить.


Получили новое пополнение

Опять где-то набрали нацменов, которые были уже в годах по сравнению с нашим возрастом, в армии они не служили, поэтому понятно, что никакого опыта у них нет.

У этих людей был обычай: если увидят кровь на своих товарищах, то они должны их оплакивать. И вот как-то на другой день одного из их нации ранило в руку. Около него быстро организовалась целая группа друзей, и все плакали. А немцу только этого и надо: где толпа народу – туда он и бьет. И как бы ни пытались наши командиры разгонять их, но ничего не получалось. Поэтому их хватило лишь только на два-три дня.

Были и в нашей роте десять человек таких солдат. И вот в одно прекрасное утро смотрим: чьи-то винтовки сложены в кучку, а хозяев их нет. Тут быстро объявили тревогу и стали считать всех. Оказалось, как раз их и нет. Смотрели где могли поблизости, но не нашли – ни убитыми, ни живыми. Конечно, в первую очередь нам с командиром роты будет неприятность оттого, что куда-то делись эти солдаты. Долго думали и размышляли о пропавших. Ну, что же поделаешь: значит, ушли в плен ко врагу. Через некоторое время смотрим: какие-то люди идут со стороны тыла и у всех подолы рубашек подняты до самой шеи. Что же за чудо такое идет? И не вооружены. Я говорю: «Товарищ командир, это не наша ли пропажа идет?» Он посмотрел внимательно в свой бинокль и говорит: «Действительно, они идут. Но почему же подняли свои рубашки, как будто что-то они несут?» Когда те люди подошли, то оказалось, что они ходили куда-то за виноградом и полные подолы принесли винограда. И такие довольные: вот, мол, мы какие промысловые. Сели все кучкой около командира и стали его угощать. Но командир роты настолько был обижен на них, что тут же пошвырял весь виноград. Он хорошо знал их язык и повел их в одну лощину, где всех установил и долго читал им мораль: дескать, как вы могли совершить такую глупость – Родину променять на виноград? И потом они ему поклялись, что больше этого не будет. После такого переполоха мы их охраняли посменно, день и ночь.


Оборона города Одесса

Противник подкрепил свои силы и решил снова сделать разведку.

В моих рассказах, может быть, и недостаточно всё описано, например, об артиллерии мало говорится. Надо отдать должное, наша артиллерия была хорошо подготовлена, во всех упомянутых боях беспощадно била врага и его технику. Ну, а что касается передовой линии, то, конечно, больше всех достаётся матушке-пехоте.

Бой был очень сильный. И надо сказать, все воевали очень смело и самоотверженно. Даже некоторые были такие ловкачи, что вражеские гранаты быстро хватали и бросали в сторону противника – и только там они рвались. Какое бесстрашие было у солдат! Что значит – взять гранату в свои руки? И успеешь ли ее бросить обратно? А если не успеешь? То тогда она взорвется в руках и своим взрывом разнесет тебя на мелкие куски. Конечно, это дело очень рискованное. Но кто мог думать о сбережении своей жизни? Да и некогда думать: враг рвался в город. Мы были обречены на смерть: ведь «Ни шагу назад!» и приказ Сталина – «держать город Одессу до особого распоряжения». Собираем все свои последние силы, чтобы не допустить врага через наши рубежи. Смерть – значит, смерть, но пусть она будет в наших окопах, чем отступать.

Вскоре разнеслась команда: «По всей линии фронта встать! И с криком «Ура!» – в штыковой бой!» Тут, конечно, по всему телу как мурашки. Но думать некогда, иначе враг успеет вперед нас и всех уничтожит. Когда поднялись из окопов, наш командир роты тов. Волков первым произнес: «Братцы! За Родину! За Сталина! Ура!» Когда услышали «За Родину! За Сталина!», то, конечно, ни один не мог где-то остаться в стороне или позади. Рванулись, сколько было сил, на врага.

Много было раненых и убитых, не перечесть. В плен врагов почти не брали, а убивали, так как их некуда девать: город «на ниточке».

Ужасные были бои под городом Одесса. В такой обстановке нам приходилось находиться более двух месяцев. И, конечно, не всякий сумеет поверить, что можно после стольких боев остаться в живых и даже не раненым. Такая, видимо, была моя судьба.


Последние часы на берегу

Пришел приказ от Главнокомандующего товарища Сталина И. В.: «Временно оставить город и все войска перевести в Крым и объявить благодарность за отличные действия в обороне под г. Одесса. Кроме того, предоставить в Крыму двухнедельный отдых».

Тут, конечно, появилась великая радость в душе каждого солдата. После такой тяжелой обстановки действительно вполне заслужен отдых. Да и нас осталось совсем немного, объединили в одну часть. Наш 7-й стрелковый полк за время битвы под Одессой несколько раз формировался. Это значит, что когда масса людей выбывает и остается какое-то незначительное количество в живых, то из числа пополнения снова формируется военная часть.

Согласно приказу-распоряжению «оставить рубежи и без шума, без особой суеты, организованным порядком покинуть город и отправиться по морю в Крым», наши войска готовились оставить пределы Одессы. Но как бы ни старались создать тишину по нашему отбытию, а враг уже знал, что мы отступаем, и стал вести сильный артиллерийский огонь. Город был весь в огне, рвались снаряды, самолеты сбрасывали бомбы, создалось такое в городе, что невозможно было пройти. Кругом были пожары, тело жгло, местами даже закрывали лицо, от огня можно было получить ожоги. Поэтому мы бежали кто как мог по направлению к морю. Тут, конечно, у всех пропало настроение. До Крыма очень далеко, да и к тому же море, вода, враг может потопить в любое время, тем более он уже раньше обещался потопить всех в морской воде.


Горы денег

Когда мы бежали по городу, увидели вот что. Как видимо, эвакуировался госбанк, машина была разбита, и большие тюки денег были разбросаны во все стороны. И ни один человек не мог даже наклониться собрать деньги или хотя бы взять себе. Все думали: «Война. Куда мы так спешим? А может быть, ближе к смерти?» Вот поэтому никто и не брал этих денег.

Отправка по морю

Морской корабль стоял в ожидании нас. Когда все явились, командиры посчитали солдат; оказалось, все в полном сборе. Посадка происходила организованным порядком, на корабле было всё предусмотрено, то есть: установлена зенитная артиллерия для случая налета вражеских самолетов, и было большое количество боеприпасов. И ночной порой отчалили мы от берегов города Одесса.

Долго плыли ночью и всё смотрели, как город горел. И невольно вспоминается песня: «Прощай, любимый город, а мы уходим в море…»* Так и есть, что действительно, он был для нас любимый город, за который легли навсегда тысячи наших братьев. И за массу пролитой крови в обороне 1941 года и за мужественное сражение русских воинов* в борьбе с немецкими оккупантами город Одесса по праву носит имя «Город-герой».

*Слова А.Чуркина , музыка В.Соловьева-Седого, песня «Вечер на рейде» . Более точная цитата: «...уходим завтра в море» (прим. ред.) *Конечно, здесь под словом «русские» подразумеваются все защитники страны. Такая подстановка терминов была распространена и в обиходе, и в прессе того времени (прим. ред.)


Бой на Черном море

В ночное время плыли благополучно, солдаты стали проявлять интерес о блаженном отдыхе в Крыму. Но на утренней заре командир корабля даёт команду: «Внимание! Внимание! Самолет противника! Подготовиться к защите!» Ну, думаем, на земле нас не убил и огнем не спалил, а на воде, наверно, погибнем. Ведь достаточно повредить корабль, как все пойдем на дно. Не успели и обдумать – вражеский самолет догоняет нас, облетел вокруг и стал бомбить. Конечно, все мы изо всех видов оружия стали стрелять. Самолет опасался спускаться ниже, а с высоты стал бросать бомбы, которые в воде так же рвутся, как и на земле, и большой столб воды поднимается кверху и падает прямо на корабль. На нас не было сухой нитки, все были мокрые. Бомбы падали по ту и другую сторону корабля. Командир судна каждую минуту даёт команду машинистам: «Полный вперед! Полный вперед!» И жизнь наша остается исключительно «на тоненькой ниточке»: только один самолет сбросит бомбы – тут же догоняет другой, и снова такое же явление.

Что такое море: небо и вода, больше ничего не видно, никаких берегов не видать, а плыть нужно около двух суток. Страшное дело, о спасении нет и речи, гибель всем, да и только. Некоторые солдаты даже вслух произносили свои мнения, говорят: «Счастливые те, которые остались на земле – их хоть как-нибудь да схоронят, а мы погибаем явно в воде». Да, мурашки по спине и волосы подымаются от страха.

В течение дня враг сбросил на нас восемь тяжелых бомб, но ни одна из них не попала: то недолет, то перелет. И, таким путем, наш корабль остался невредим.

Наконец-то приплыли в порт-город Севастополь, и все в полной сохранности. Командир корабля за этот путь поседел, да и многие другие тоже. Когда сошли на берег, то командир в своей речи сказал: «Это чудо, что мы остались в живых. Есть великая сила, которая сохранила нас».

Попрощались с морским экипажем, пожелали друг другу счастливого пути. И были у нас бесконечные радостные мысли о том, что мы от правительства получили заслуженный отдых за отличные действия в деле защиты нашей любимой Родины.

Сколько было переживания во время нашего морского плавания, и какая была радость, когда увидели маленький берег Крымской земли! Но мы также вспоминали бои, которые происходили под городом Одесса. Сколько осталось навсегда на той земле наших солдат! Если бы можно было собрать все материнские слезы, то, наверное, получились бы целые ручьи. Война! Сколько она приносит горя и слез! Это только легко сказать, что кто-то остался в живых – а может ли он быть полноценным человеком после всех ужасов и трудностей, виденных на войне? Нет, ни один врач и никто другой не сможет восстановить потерянное здоровье. Хотя, надо сказать, мы действительно оказались счастливыми: в таких тяжелых боях остались в живых.


Отдых в Крыму!

После того, как распростились с экипажем корабля, мы произвели посадку на поезд и доехали до г. Симферополя. Там, за городом, нам устроили встречу – прямо на поле. Отличный был приготовлен обед: первое, второе и даже жареные куры, гуси и, конечно, по солдатской кружке виноградного вина. Для нас это было великим праздником. Всех военнослужащих распределили в одном селе для проведения отдыха. Ну, что нужно солдату: пойти погулять по селу, посмотреть девчонок…

Но отдых для нас, какой мы ожидали, не состоялся. Фашисты прорвали оборону фронта и ворвались на территорию Крыма. Нас быстро, по боевой тревоге, собрали и объявили обстановку: что нам отдыхать не приходится, за ночь надо добраться до линии фронта и вступить в бой. Да, настроение, конечно, у всех упало – что война отдыха не даёт. Стали среди солдат вестись разговоры: что, мол, «разве больше некому, кроме нас? Да, отдохнули? Даже и в бане не смогли помыться…» А другие говорят: «Баня, баня. Для чего тебе она нужна? Вот утром доведут нас до передовой линии, вот там тебе и будет баня. Всё равно смерть нас уже где-то ждет».

Так как наша часть почти вся была перебита, ее временно перевели в расположение другой части. И все из большого командования оказались для нас незнакомыми, только один наш командир роты тов. Волков был для нас близким.

На поезде доехали до станции Воинка. Это для нас была последняя остановка. Далее пришлось идти пешком несколько километров. Обстановка была уже фронтовая: машины и танки маскированы зеленью, электроосвещения нигде не увидишь. Фашистские самолеты сбрасывали бомбы на железную дорогу, разбивали поезда, которые были в основном наполнены солдатами. И сколько оказывалось людских жертв – это трудно и тяжело смотреть, и слушать стоны, и видеть полные лужи человеческой крови.

Да, обратно для нас наступают страхи войны. И смерть уж не так страшна для нас, только быстрее бы, а главное – мгновенная. Есть в одной песне такие слова: «Я желаю всей душой: если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой, но всего сильней желаю, чтоб со скорою победой возвратиться мне домой»*. А что касается мысли о победе в войне – то казалось, этого и не может быть, так как враг попирает на всех фронтах, ежедневно занимает по несколько городов и сел нашей любимой Родины.


* Слова из песни на стихи М.Исаковского, муз. Д. Покрасса (прим. ред.).

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ


П Л Е Н


Село Копейка

Было еще темно, прибыли в село Копейко. Это село было уже пусто: в домах никого нет, все люди эвакуированы куда-то в тыл. Несмотря на трагическую обстановку, всё же были некоторые солдаты-шутники, говорят: «Ну и Копейка! Большая такая «копейка»! Тут, наверно, где-то и копеешные девчата есть». Оживление в строю после такого разговора. А другие говорят: «Скорее всего, под этой Копейкой наша жизнь будет копеечная».

Вот около этого села нам и пришлось занимать оборонную линию и копать для себя окопы своими маленькими лопаточками. Крымская земля очень жесткая. Копаем-копаем, а придут из высокого начальства – и это место у нас забракуют, поведут на другое место. И так за ночь мы два места сменили. Всё говорят: «Тут будет нам неудобно, а вот там лучше». Всю ночь мы занимались этой работой, проклиная свое новое руководство, руки стерли до мозолей. И ранним утром нас опять перевели на новое место: высокий бурьян, землю вообще невозможно укопнуть, так как сплошной «залог». Да и копать-то было некогда: враг уже нас заметил и стал прицеливаться. Так что вся наша трудовая ночь пошла насмарку.

Прозвучал «по цепи» приказ: «Ни в коем случае не вести обстрел! Кто будет стрелять – тот будет расстрелян. Лежать и ждать команду». Какой бы ни был приказ – для солдата закон. А фашисты идут и держат направление прямо на нас. Ну, думаем, видимо, наше командование хочет подпустить их поближе и тогда открыть огонь. Фашисты подходят еще ближе и ведут незначительный обстрел. Мы стали беспокоиться: «В чем же дело? Почему нет никакой команды? Враг уже подходит близко. Что делать?» Подаем голос вслух: «Что же молчит наше командование?! Где наш командир роты товарищ Волков?! Что же с ним случилось? Где же он?» Но почему-то его не оказалось вблизи. Мы встаём на одно колено и готовимся в наступление, как нас учили в полковой школе. Кричим громким голосом: «Что же делать?! Почему нет команды?! Где командиры?!» И вдруг передается снова тот же самый приказ: «Не стрелять ни в коем случае! Лежать и не подымать головы!» Невозможно передать волнение, сердце бьется: «В чем же дело?» Немцы подходят уже совершенно близко, никогда мы их не допускали так близко. Что же это за игра?

Да разве мог кто-либо из наших солдат подумать, что оказались внутренние враги: командир полка и все его заместители. Да и некогда было особо-то размышлять: фашисты подошли уже вплотную, с автоматами в руках, и кричат: «Оружие – в куча! Оружие – куча!»

И так мы оказались пленными. Да и хуже того – что без боя нас забрали, как скотину. И жизнь наша действительно оказалась «копейка».

Мы были в ту пору молодые, двадцатилетние мальчишки, нас воспитывали в духе преданности к Родине. Кто мог предположить, что есть среди командного состава враги, которые всю ночь «искали удобное место» – с тем чтобы нас измучить и сдать без боя? Тогда только до нас дошло, когда всех повели под винтовкой, а наше командование собралось в одной лощине, уселось в немецкую машину и с шиком проехало мимо нас. Думаем про себя: «Прощай, наша Родина, мы не враги твои, хоть нас и будут считать врагами и будем мы нести чужое позорное пятно». И невольно вспомнишь слова одной из песен: «А я мальчик на чужбине, позабыт и заброшен людьми, и родные не узнают, где могилка моя». Действительно так.


Первые дни жизни в плену

Такую обиду невозможно передать. Ведь мы – кадровые воины, в нас влилось воспитание Сталинской закалки, любовь к Родине и готовность к защите ее. И вдруг какое произошло изменение в нашей жизни! Всё происходит как во сне. Вчера мы получили благодарность от тов. Сталина за отличные действия в обороне под г. Одесса, это честь и хвала для советских воинов. А сегодня мы оказались как мокрые мыши, не произвели даже ни одного выстрела в сторону противника. Да, из-за какой-то сволочи мы теперь находимся в руках врага. Страх и ужас не выходит из головы.

Со всех сторон нас окружили фашисты и ведут как скотину на скотоубойный двор. Все мы одних мнений: «Наши братья спокойно лежат на советской земле, о них будут знать их родители, что они погибли смертью храбрых за любимую Родину. А мы? Кто же теперь мы? Кто же будет о нас вспоминать? Да и где нас теперь искать? Над нами хозяин – наш враг; что он будет теперь над нами делать, никто не знает». Нет хуже другой душевной болезни, как этот плен.

Поникшие головами идем как мертвые души. Довели нас до одного места, вышел какой-то немецкий офицер и велел нам построиться. По обычной привычке все наши братья установились, и слушаем, что же он будет говорить. Он стал говорить по-немецки, около него стоял русский переводчик. Как только немец закончил свою речь, тогда стал говорить переводчик: «Ну что, защитники Одессы? Вот где мы с вами встретились. Крепко вы там сражались, знаем. Для вас подготовлена расплата за наших лучших людей – вон, посмотрите», – он показал в ту сторону, где были вкопаны в землю столбы, на них устроены перекладины, а на перекладинах висели петли из веревок. Наши солдаты посмотрели, а иные и головы не повернули, зная о том, что от фашистов ждать хорошего нечего. Опять тот офицер стал говорить: «Посмотрим, как вы будете вести себя в лагерях военнопленных». А потом сказал: «Проверить все карманы и немедленно всё, что есть, выложить, особенно: ножи, бритвы и другие предметы. А у кого обнаружатся запальники для гранат или еще что-либо опасное, то тут же будете повешены», – и снова показал на вешальцу рукой.

Ввиду резкого изменения нашей жизни, конечно, нет слов, как страшно и противно было видеть фашистов так близко около себя.


Озёра Сиваши *

Нас сразу погнали на работу. А там нашего брата было уже видимо-невидимо: фашисты задумали строить переправу для машин.

Несколько слов об озерах. Сплошные болотистые места, но они именуются озерами, до военного времени там добывалась соль.

Чтобы сделать переправу, были привезены большие бревна, по два-три бревна соединены с помощью досок. Вот эти сколоченные бревна мы и носили на своих плечах. Представить нетрудно, что в таких топких местах да еще с таким грузом – это была невыносимая тяжесть. Артелями носили бревна: одни туда идут, другие оттуда. Уже все перепачкались от этой грязи.

А в голове у меня без конца бродят мысли: «Где же всё-таки мой командир роты товарищ Волков? Неужели и он оказался нашим врагом? Куда же он мог пропасть: боев почти не было, а значит, не было и убитых».

В лагере военнопленных так всех перепутали, что все стали незнакомые друг другу. И вдруг слышу знакомый голос: «Василий!» Меня как током дернуло. «Кто это? – думаю. – Кого кричат? И где же этот человек?» Но голос для меня – какой-то приятный, прямо как родной. Смотрю и своим глазам не верю: действительно, о котором я без конца думал – это он! Тот, который был для меня самым близким и душевным человеком, – командир роты товарищ Волков. Он мне мог только тихо крикнуть. Посмотрели друг другу в глаза. Подойти близко было невозможно, так как они были под конвоем и несли бревна, а мы уже отнесли и шли в обратный путь, тоже под охраной; немецкая охрана ездила на лошадях. Посмотрел командир на меня и покачал головой. Ну, думаю, теперь-то понятно, что он такой же бедолага, как и мы. Когда он смотрел на меня и качал головой – мы как будто с ним наговорились досыта. Действительно, из-за кого мы так провалились в проклятую грязную «яму» – это из-за внутренних врагов нашей Родины.

Через некоторое время послышался гул самолетов. Самолеты оказались советские, стали беспощадно бомбить эти озера. В момент бомбежки все, кто где успеет, падали в окопы. Было и так: прыгнешь в окоп, а там уже занято немцем и лежишь на нем, и он даже не сопротивляется; а то бывало и наоборот, так и ждешь, пока самолеты не улетят. Хоть мы и «на каторге», а всё же умирать-то не очень желательно, тем более от своих самолетов.

Весь день мы тут проработали, а к концу дня нас погнали по направлению к городу Армянск, который был уже давно занят немцами.


* Сиваш – система мелких заливов у западного берега Азовского моря, в Крыму, второе название – Гнилое море (прим. ред.)


Отношение к военнопленным

С первых дней фашисты показали себя великими злодеями. Им было нет ничто ударить любого человека палкой. Весь конвой кроме оружия был вооружен еще и палками.

До города Армянск в тот день нас не успели довести, так как стало вечереть. Тогда немцы нашли большой колхозный сарай и решили всех туда загнать. Но нас было много, и мы туда не поместились. Тогда они стали применять палки и загонять в этот сарай. Били почем зря и куда попало – по голове так по голове, им всё равно. С великим трудом всех затолкали и заперли двери. Из-за большого количества людей дышать было нечем, и не только хотя бы сесть на землю, а даже стоять было невозможно. Через несколько минут слышим какой-то треск, и поднялся великий шум в нашем сарае. Кричат: «Эй, берегитесь! Берегите головы! Поддерживайте руками!» Оказалось, что сарай не выдержал и стал валиться во все стороны. Крышу и стропила поддерживали руками, и таким путем спокойно весь сарай приземлился, и стены развалились. Кое-как мы вылезли из-под крыши. И так ночевали около этого сарая под открытым небом. Октябрьская ночь 1941 года осталась у нас в памяти навсегда.

К утру пошел сильный дождь, промокли до костей. Фашисты охраняли нас со всех сторон, они были хорошо одетые и в плащ-палатках, так что им дождь нипочем. Когда наступило утро, погнали нас дальше. А что касается покормить, то об этом фашисты и не думали. Уже пошли вторые сутки, как мы находимся в руках врагов, и за это время ничего не брали в рот.

Пригнали в город Армянск. Там была большая тюрьма. Тюремный двор огорожен кругом колючей проволокой, по углам расположены вышки, где установлены часовые с пулеметами, колючая проволока была под током. Обстановка тяжелая. И хуже того – мы страшно хотим кушать.

В этой тюрьме и до нашего прибытия было много пленных, всё здание было занято, нам для размещения остался только двор. Тут нас стали формировать тысячами – для того, чтобы разгрузить эту тюрьму, оставить поменьше. Потом выстроили в колонну, и путь наш был в г. Берислав, до которого надо шагать около трехсот километров. Дорогой читатель, представь себе: как можно гнать живых людей и ни разу не кормить? Действительно, на то они и фашисты – такое могут делать только они.


Путь наш по земле Украины

Земля Украины спасла нас от голодной смерти. Она славилась испокон веков богатыми урожаями, и, кроме того, народ в Украине добрый по сравнению с другими республиками.

Шли мы свой долгий путь и высматривали то, что росло вблизи дороги, и с жадностью хватали и совали в карманы. С краю поля попадалось: картофель, кукуруза, пшеница, разные кабачки и так далее.

Надо сказать, что за такой длинный путь фашисты не одну душу расстреляли – тех, которые ослабели или стерли ноги до кровяных мозолей и шагать не могли.

Немецкий конвой был на мотоциклах, велосипедах и на лошадях. Так нас и вели, как самых ярых бандитов.

Кроме того, фашисты были способны на разные хулиганские насмешки, издевались как хотели над безоружными солдатами, проявляли свою бесчеловечность.


Фашисты и мы

В процессе длинных походов фашистскому конвою на машинах подвозили обед. Нашу колонну останавливали, и они садились обедать. Но для пленных не может быть и речи о каком-то обеде. В это время мы стояли на дороге и ждали, пока они «пожрут». И, как всегда, оставшиеся корки хлеба они бросали в людскую колонну: им было интересно, как голодные солдаты ловили и друг у друга отнимали. Некоторые пленные даже просили своих товарищей: «Дай хоть понюхать корочку хлеба». Да, страшнее голодной смерти нет ничего, хуже всякой войны.

А после обеда подходит немец к русским солдатам, выбирает самого большого человека, дает ему кусок бумаги и ведет в сторону, сам снимает штаны и садится оправляться, после чего этот пленный человек должен вытирать ему задницу. И в эту пору все фашисты заливаются до слез смехом. Вот на что способны были они. А стоявшие в колонне пленные от такой фашистской наглости даже отворачивались в сторону.

С каждым днем наших братьев всё больше и больше выбывало из строя. Убитые солдаты так и оставались лежать на дороге. А ведь их где-то ждут матери!

Все мы шли полумертвые, опустившие головы, в мыслях одно: хотя бы что-нибудь поесть или быстрее умереть. «Но до города Берислава еще далеко, и если они не будут нас кормить, мы все должны погибнуть, – такие разговоры среди пленных. – А может, они специально это делают, чтобы нас уничтожить, кто их знает».

Наконец, какое-то большое немецкое начальство доехало до нашей колонны. Долго-долго нас держали, и что-то между собой немцы разговаривали. После этого они решили, что действительно: до г. Берислава им нас не довести. Через несколько километров колонну повернули с большой дороги и повели куда-то в степь. Среди пленных разные пошли разговоры, кто-то говорит: «Наверно, хотят покончить с нами. Вот отведут подальше от дороги и расстреляют. От них можно ожидать что угодно».

Вскоре мы прибыли до одного хутора – Ивановка, и поняли, что нас оставят там.


Жизнь в хуторе Ивановка

Загнали всех в скотный двор, так как скота не было и двор пустовал. Вот тут и организовали лагерь военнопленных. Стали кормить, в сутки один раз: по пол-литровой консервной банке супу и хлеба давали по 50 грамм – вот это и всё, живи как хошь. Ежедневно нас гоняли на работу на ремонт дорог. Носили камень на своих плечах за 10 километров. Да, это только сказать, что за 10 километров нести тяжелый камень, да еще в голодном виде. Еда была в основном рожь и вода; две-три ложки крупы в супе, может, и было, но не больше, да еще не солено. Но мы ели и банки облизывали. А поход за камнями – это было страшное дело: камни большие, силы нет, многие падали прямо с камнями и не могли подняться. Фашисты их очень спокойно расстреливали. За каждый поход два-три человека убивали.

На дорогах также работало гражданское население. Да, украинский народ, как я уже говорил, – добрый: они видели нашу мучительную жизнь, и всегда кто-нибудь что-то да принесет поесть. Но близко к нам их не допускали, поэтому они бросали нам куски хлеба и вареную картошку. Мы ловили и с жадностью всё поедали. Но не всегда успеешь поймать: иной, может, успеет дважды поймать, а другой – ни разу, да и где всем набраться.


Наступила зима

На работу всё равно гоняли – очищать снег с дорог. Да немцы-то в той работе и не нуждались, а просто мучили нас.

Несколько раз в лагерь приезжали немецкие медицинские работники и интересовались нами. А мы были как живые скелеты. Из нас, конечно, делали как подопытных животных: дескать, могут ли они существовать на такой норме и через какое же время будут умирать. Всё это для них было интересно и научно. А некоторые были с фотоаппаратами и заснимали нас.


Несколько слов о состоянии лагеря военнопленных

Как я уже сказал, бывший скотный двор. Во дворе были большие сараи, у которых – крыша и незначительные стены, маленькие окна, где стекол почти не было, вместо стекол просто затыкалась солома, пол, конечно, земляной. Вот в этих сараях мы и жили. Места для всех мало, поэтому нормально лежать невозможно, только сидеть. Освещения не было никакого, так что ночью в туалет пробирались только ползком. И чтобы обратно попасть на свое место, заранее условились: кто рядом с тобой лежит, тот подает голос, и таким путем на звук голоса приползешь на свое место.

Были там и другие постройки: кухня, на которой ранее готовили скоту, и небольшой отдельный домик, в котором находилась комендатура и были полицаи. Полицаи – это обыкновенные советские люди, которые предались немецким властям. Они ходили с белой повязкой на рукаве и с обычной палкой, которой и били, и убивали нашего брата.

Всю жизнь нашу трудно описать, да еще вкратце. Зима была очень суровая, быволи морозы. Кроме такой жуткой обстановки приключилась с нами другая беда, о которой трудно будет представить читателю. Но можно привести яркий сравнительный пример. Каждому приходилось в летнее время где-нибудь в лесу или у болота видеть массу комаров или мошек, которые лезут в лицо и кусают. Вот так же напала на нас вошь и выпивала из нас последнюю кровь. Может не всякий поверить, сколько было вшей, но на это действительно было жутко смотреть. Ослабевшие от голода и холода ежедневно умирали, да еще смерти помогали вши. Посмотришь на мертвых и видишь: ямки, впадины глаз, губы, уши – всё было сплошь как будто обсыпано землей или конопляным семенем, это была сплошная вошь. По два-три раза снимали одежду и вытряхивали, но через несколько минут – снова полно. Курящие мужчины, видимо в порядке шуток, делали самокрутки и давали другим закурить, а курево было очень дорого в лагере. И вот когда кто-то закурит эту самокрутку, то получается треск, и человек бросает эту папиросу – потому что там закручена сплошная вошь. Немцы и полицаи в наши сараи не заходили, а если и зайдут на короткое время, то после долго отряхивают ноги об снег, так как и на полу в пыли были вши.

Каждый день выходили на работу, в любую погоду. Голодные, в легкой одежде и при этом получали удары палками от наших врагов. Правда, в самую суровую зимнюю пору немцы нас на работу не гоняли. Но не потому, что они жалели нашего брата, – нет, они сами себя жалели и не хотели быть на морозе.

Ежедневно пленных считали, во время получения нареченного суточного пайка (как я уже говорил, это 50 (!) грамм хлеба и по пол-литровой банке, как ее в ту пору называли, «баланды», и давали в сутки один раз, только утром).

Вот в таких ужасных условиях нам приходилось жить месяцами. Ни разу не меняли белье нательное, ни разу не были в бане, ни разу нам не давали хотя бы холодной воды напиться, уж не говоря о том, чтобы умыться.

Голодная смерть

Наверное, я не ошибусь, если скажу, что нет ничего страшнее, чем голодная смерть. Ежедневно пленные солдаты умирали от голода и холода.

Рядом с нашим сараем была какая-то пристройка, где было еще холоднее, чем в сарае, снег попадал прямо в помещение. Вот туда и переносили мертвых, да еще тех, которые живы, но ходить уже не могут – они лежат там два-три дня и умирают. Умерших в землю не закапывали, а просто бросали в силосную яму, над которой без конца кружились сороки и вороны.

На такую обстановку страшно было смотреть. И порой живые завидовали мертвым. «Вот, – говорят, – он и отмучился, а мы когда отмучимся – неизвестно». Действительно, все эти муки, какие переносили военнопленные, не описать.


Какая была дорогая вода

Несмотря на сильный голод, пить очень хотелось тоже. Долгое время просили холодной воды, но немцы почему-то тормозили. И наконец, они решили. В помощь взяли людей из числа пленных, которые покрепче физически, и принесли две фляги, в которые уходило, наверное, ведра по четыре. Когда поднесли к сараю, то все, как только увидели, что принесли воды, бросились навстречу. Немец что-то кричал по-своему и хотел, видимо, чтобы шли по очереди и спокойно получали воду. Но не так-то просто установить очередь. Тогда он со злости захлопнул двери, выстрельнул, после чего все разбежались. В результате оказалось, что двух солдат он убил наповал. Тут же быстро сбежались другие немцы и стали всех бить, а воду взяли и вылили на пол. Таким путем, больше воды не приносили, а мы как могли питались вместо воды снегом.

И так распростился я со своим свитером

Мне как-то пришлось, еще на Крымской земле, поднять потерянный свитер. Был он темного цвета, теплый – видимо, шерстяной. И надо сказать, что он очень помогал мне от холода.

Как-то после утренней проверки подходит ко мне один из полицаев, по имени Пантелей, и говорит: «Слухай, пойдем зараз за сарай, разговор, кажу*, есть». Ну, думаю, что-то необыкновенно. Для чего я ему понадобился? И какой может быть разговор, когда они вообще ни с кем не разговаривали, а только били палками, как скотину? Но наше дело подчиненное, никуда не денешься – так и пошел за ним. Иду и всё думаю: «Что же он хочет со мной сделать?»

Завел Пантелей меня за сарай и говорит: «Ну-ка, расстегни шинель. У тебя, кажись, свитер якый-то* есть?» Я не стал долго думать – расстегнул шинель и показал свой свитер. Тогда он и говорит: «Ну, кажу по-хорошему, снимай его зараз. Дам хлеба. А не снимешь – задаром заберу. Да еще пойду в комендатуру и наговорю на тебя, что ты хотел бежать, – вот и получишь пулю в лоб или двадцать пять розгов. Ясно, что я тебе кажу, по-хорошему?!» Конечно, не стал я и прекословить, тут же снял свой свитер. Полицай говорит: «Вот в эту бумагу заверни своими руками, а то он грязный». Он, конечно, боялся наших вшей. А в ту пору одежда была очень дорогая, а ему нужно на пропой. Взял мой свитер и сказал: «Стой тут, зараз принесу хлеба». Стою – как в яму какую-то опустился: почувствовал холод сильный. Пантелей быстро вернулся и принес мне хлеба, говорит: «Прячь куда-то подальше и никому не показывай, а то пленные увидят, что у тебя хлеб есть, и убьют тебя. Понял, кажу?!» Я говорю: «Понятно», – а сам и глазам не верю, что у меня столько хлеба. Появились на моей душе обида и радость.

Так и стал я тот хлеб помаленьку щипать, и, конечно, тайно от людей. Долго я его таскал с собой: ждал, когда будет наступать смерть и я всё же смогу хоть немного да спастись. Хлеб мой стал плесневеть – его долго-то нельзя держать, – и решил я его весь покончить. Хлеба-то было, наверно, с килограмм, и его больше недели держал как неприкосновенный запас.


*Говорю (укр.)
*Какой-то (укр.)


Горькие материнские слёзы

Какими-то путями одна из матерей разыскала своего сына и пришла к лагерю военнопленных, и понятно, что с сумой за плечами. Ее, конечно, немцы в лагерь не допускали, но она уж больно плакала и просилась: «Где же мой любимый сыночек?! Я, – говорила она, – чула* через добрых людей, которые робылы* на дороге, и он передавал записку через их. Вот его записка». И она всем показывала записку от сына. Потом немцы решили ее допустить. И когда она сказала, откуда сама, то тут же среди пленных оказались ее земляки.

Сначала ей не говорили правду, а потом всё же объяснили, что во время получения воды ее сына убили и брошен он в глубокую яму.

Какие были горькие слезы той матери! И ведь она, бедная, пешком прошла более ста километров, да еще в зимнюю пору.

Она около этой ямы ходила вокруг и обливалась слезами. Плакала и причитала: «Ой, милый мой сыночек, получила я от тебя весточку, не успела я тебя видеть живого…» Сколько было людей – и, глядя на нее, все, наверное, плакали. Действительно, какое великое горе этой матери, да к тому же сын ее не похоронен по-человечьи, а валяются в той яме, как дрова, несколько человек. Она без всякой осторожности вслух проклинала всю фашистскую свору разными словами. Немцы видят такое дело и быстро ее вывели из лагеря. Потом один из полицаев принес ее хлеб и раздавал по маленькому кусочку. Так и было это в порядке поминок.


* Узнала (укр.)
* Работали (укр.)


Жестокий приказ

Несмотря на строгую охрану в лагере военнопленных, всё же некоторые изыскивали момент и убегали.

На одной утренней проверке нам зачитали приказ немецкого командования, где ясно говорилось, что «если один убежит из лагеря, то по счету десятого расстрелять на месте». То есть чтобы каждый смотрел друг за другом, и тот, кто и сможет убежать, пусть помнит, что он совершил побег за счет чужой жизни, а его рано или поздно найдут, и будет он удостоен вешальцы. Конечно, теперь не всякий подумает бежать. Да и какие мы беглецы: еле-еле ноги переставляем.

После такого приказа трудно было установить в строй для подсчета: никто не хочет быть десятым, а бежит на хвост колонны. Несмотря на трудную жизненную обстановку, всё-таки умирать не хотелось. Тогда немцы, а особенно полицейские, вооружались палками и пускали их в ход. Иногда даже избивали насмерть – а для них это не диво – и других пленных заставляли отнести погибшего к той глубокой яме.

Обстановка, надо сказать, в лагере морально ухудшилась. Всё действует на нервную систему. Ночью лежишь и думаешь: «Как бы не оказаться завтра десятым по счету. А ведь кто-то должен быть десятым». Сам себя успокаиваешь: «Да что теперь об этом думать, всё равно смерть на носу или, как говорят, за плечами – не от пули вражеской, так с голоду умирать». И не так уж страшна смерть, как жалко, что не с кем передать хоть маленькую записку своим милым родителям, которые без конца ждут письма, да и нет никаких земляков.


Срочная работа

Как-то ночью пришли немцы и полицаи – и подымают нас на работу. Ну, думаем, что-то необыкновенно: никогда нас ночью не подымали на работу. Да и какие мы теперь работники: ходим – нас «ветром качает». Ну, всё же пошли.

Оказалось, что ехал комендант лагеря и машина забуксовала из-за большого снега. Таким путем, нас заставили тянуть по веревке до самого лагеря. Расстояние было около пяти километров, и почти всю ночь мы и тянули. Некоторые шагали по четверти часа. Всю дорогу, проклиная свою жизнь, просили Бога, чтобы быстрее погибнуть и не смотреть на фашистские хари. Многие из нас поморозились, так как зима была особенно холодная. Силы нет даже ходить, а тут сзади еще палками машут. И так еле-еле дотянули до лагеря. Сами собой говорим, что «может, дадут сегодня обеда побольше», но все наши мысли оказались пустые: норма была всё та же. Повар на длинном черенке черпака отмерял как всегда.


За обман – смерть у котла

Один из пленных хотел обманным путем вторично получить нареченную порцию. То есть получил – и встал опять в хвост колонны. Пока стоял в очереди, он свою уже съел. Немцы его заметили и за ним следили, когда он подойдет ближе к котлу. Только он подошел к повару, протянул свою баночку, чтобы тот ему налил баланду, – а немцы и полицаи уже стояли с палками и давай его колотить по чему попало. Он упал, а они всё равно его продолжали бить. Потом смотрим: ударили по голове и хлынула кровь, и убили его насмерть.

Тут же немецкий комендант всех обратно построил и стал вести свою речь через переводчика. Он говорил: «Каждому будет смерть, кто задумает обманывать наших солдат. Помните: это вам не Россия, здесь немецкая власть, и вы для нас пока что враги наши. Скажите, хорошо, что мы вас кормим, а то вообще кормить не будем, и подыхайте как собаки». После такого крупного разговора он тут же приказал, махнув рукой: «Ап – в яму!» – и два человека из числа пленных потащили убитого волоком в ту яму, в которую бросали и раньше.

Вот какая была дисциплина в лагерях. Все страхи и ужасы происходили на наших глазах.


Наступила голодная смерть и мне

После длительной жизни в лагере, в самую суровую пору зимы, я основательно обессилел, и всё у меня отнялось – не только чтобы ноги не ходили, а и руки перестали действовать, и вообще весь организм. А что касается памяти – то, надо сказать, память была превосходна.

Как-то утром, когда по обычаю надо становиться в строй для подсчета и для получения баланды, я уже подняться не смог. Когда стали считать, то и заглянули в наш сарай – убедиться, что действительно там есть один человек. Потом немцы распорядились: «Алес капут! Нихтс гуд! В камера смерти – ап! Ап!» Это значит, что «человек умирает, безнадежный». И как всех переводили, так и меня: двое солдат из числа пленных берут под руки и волоком тащат в тот сарай, где больше двух-трех суток никто не проживал, а умершие подолгу лежали среди еще живых.

Вот теперь основательно заканчивается моя жизнь. Всё же дождался я, наконец-то, своей смерти. Как жалко, никаких земляков нет, чтобы передать маленькую весточку о больших слезах моим родителям, они не будут знать мою страшную и мучительную смерть, мои кости скоро выбросят в ту глубокую яму. Если можно было бы чем написать, хотя бы на стене, для успокоения своей души… Такой возможности нет. И мои мысли связываются с речью даже вслух: «Прощайте, мои милые: тятя и мама, Таня, Ваня и Шура. Прощайте, целую вас всех. Василий». После чего глубоко вздыхаю и стараюсь уснуть. Но уснуть, конечно, навсегда. Только почему-то сон не берет. И мысли продолжают свою работу: «Не считайте меня, родные, врагом Родины нашей. Нет! Нет! Я честный солдат советской армии, а страдал и умираю от внутренних врагов Родины нашей». Вот только теперь полились мои слезы. Слезам, казалось, и конца нет. Таким путем я сам себя успокоил и крепко-крепко уснул.


Сон и сновидения

В народной среде кто-то верит снам и в какой-то степени придерживается религиозного обычая, другие наоборот – вообще ничему не верят и считают тех, кто верит, неполноценными людьми, или их называют темными, отсталыми и так далее. Но надо сказать, что сны бывают и пустые – верить им нельзя. Но есть и такие, которые можно назвать снами от Бога, и им невозможно не верить.

Вот какой сон мне приснился. Является в ту самую «смертельную камеру» старичок с небольшой бородкой. Подошел ко мне, сел рядом и стал гладить меня по голове. И говорит: «Трудно тебе, трудно. Тяжело, знаю. Но надо терпеть. Домой всё равно придешь». И немного мне улыбнулся.

А я так крепко спал и как будто в теплой постели. И наяву слышу разговор: стоят около меня и говорят: «Спит и улыбается – наверно, перед смертью». Это стояли полицаи. Было уже утро. А мне действительно было так приятно от слов старичка, и я, как видимо, спал и улыбался.

Полицаи принесли мою норму на пропитание моей души. Я проснулся. На шинели был небольшой слой снега, с правой стороны шинель немного замерзла от моих слезных потеков. Получил свою порцию и поблагодарил. А в голове стоят и стоят разные мысли: «Как же я могу остаться в живых? Может быть, придут партизаны и освободят нас всех?» Но думаю: «Ходячие-то уйдут, а ведь я не могу и шагу шагнуть. Нет, мне должна только смерть и больше ничего. А сон? Как же это может быть?» Без конца задаю себе всякие вопросы. Да, такой сон даром не снится. Что же это может быть? Как можно избавиться от такой страшной смерти? Или всем в лагере увеличат порцию? Но что-то и на это не похоже. Да и притом, этот старичок мне знаком уже с самого моего детства*, он меня многому научил хорошему.

Сколько бы я ни думал, но ничего и придумать не мог. Проходит день, и обратно ночь, но изменения в лагере никакого нет.

В туалет ходить мы не могли, а кто как мог, так и оправлялся. Мертвых было около десятка, а живых нас было четыре человека, но на следующую ночь осталось двое. Второй был из «нацменов» и лежал совсем в другой стороне от меня. Разговоров у нас между собой никаких не было. Больше всего хотелось спать, и так умирали. В голове всякие мысли без конца бродят, но смерть подходит всё ближе и ближе.

Читатель! Не трудно представить: что может быть страшнее, чем лежать среди мертвых в темном холодном сарае?! И какая может быть надежда на жизнь? Я бы, наверное, давно уж умер, но почему-то меня бодрствовал тот сон. Как только проснусь – обратно думаю об этом сне.


* См. рассказ «Детство. Чудесные сны» (прим. ред.)


Незнакомая сестра Татьяна

И наконец-то разрешился мой сон в пользу меня.

Наш лагерь охранялся день и ночь: все уйдут на работу, а лагерь всё равно охраняется. На третий день после моего сновидения поступили еще мои коллеги на обреченную смерть. И вот в дневное время заходит в смертельную немец из числа охраны и спрашивает: «У кого есть шешстра Татьяна?» Все молчат. Он снова так же произносит. По-русски он знал плохо, поэтому и говорил «шешстра Татьяна», но всё равно было понятно. Тогда я говорю: «Есть у меня сестра Татьяна». После этого разговора он тут же повернулся и вышел из нашей камеры. К чему он это спрашивал? Совсем непонятно. Разве может меня сестра искать? Конечно, нет. Ведь здесь немецкая власть, война не закончена и даже не видать ее конца. Какими же путями может разыскать меня сестра? Даже и ума не приложить.

Через некоторое время заходит тот же часовой, и с ним идет молодая девушка. Она посмотрела кругом и прямо направилась ко мне. Подошла и говорит: «Ты прости меня, я тебя назвала братом, мама мне велела так сказать. Мы тебя давно знаем. Когда камень вы носили на плечах, мама говорила: «Вот бы, Таняшка, нам взять в зятья вон этого молоденького, да вин* якый гарный* хлопец». Мы с мамой живем вдвоем понедалечки видсиль*, село Красный Подол», – и сама, конечно, стеснительно улыбается. И одновременно наклонилась ко мне и выкладывает из своей сумочки великие гостинца: хлебушек, яйца, картофель вареный и очищенный. И стала меня угощать. Я смотрю на нее – да и не столь на нее, как на ее гостинца, и своим глазам не верю: как будто во сне. И вспоминаю свой сон, и чувствую такую Божью благодать! И полились у меня ручьем слезы, и слов сказать не могу. А хочется так расплакаться, как ребенку, но неудобно, сдерживаюсь сколько могу – ведь тут невеста стоит. И глядя на меня незнакомая сестра тоже стала плакать, сначала тихо, а потом во весь слух, и так мы с ней плакали в два голоса.

Немец терпеливо ходит взад-вперед. «Сестра» моя потом говорит: «А эти дядьки спят, чи що?» – показывает на мертвых. Я протираю от слез свои глаза и говорю: «Спят, только вечным сном». Она еще больше ужаснулась: «Воны* мертвы, чи шо?» – «Они уж давно мертвы». – «А ты як тут среди их?» – «Вот так и живу, жду смерти. Ходить-то я не могу, так и лежу». Моя сестра-невеста еще больше стала плакать. Потом я ее начал спрашивать: «А как ты нашла меня здесь?» Она говорит: «Мы с мамой сколько пленных дядьков поспрашивали! Кажим: «Где тот молодой, где тот молодой, якый был у вас?» Все говорят, что «не знаем». А потом один дядько сказал, что «вон умирает или уже умер, вин в смертельной лежит». Тогда мама мне говорит: «Беги бегом, Таня. Надо было давно сходить». Вот я и побежала прямо с дороги – мы там работаем, из нашего села там много народу. Мама мне сказала: «Поговори с ним, если вин живой: если он схочет у нас жить, то я пойду в Каховку в главную жандармерию и буду хлопотать».

Я слушаю ее и говорю: «Милая моя сестрица, ты видишь, какой я страшный и плохой стал. А кто знает, может, я и не умру, но навсегда останусь таким, а кому такой я нужен?» Она отвечает: «Если ты не против, я буду приходить к тебе каждый день, покедова як не встанешь на ноги». – «Конечно не против. Но если у тебя будет милость – то пожалуйста. Дай Бог тебе за это доброе здоровье». И так мы с ней распростились, и она пошла. Не успела хлопнуть дверями, смотрю – она снова вернулась и говорит: «Ты прости, что я вернулась. Хочу тебе спытать: як же тебе зваты?» Я отвечаю: «Василий». Она тогда как бы с радостью подхватила мое имя и говорит: «О! Як зваты тебе хорошэ, Васыль, Васыль!» И так побежала к выходу и говорит: «Прощай, Васыль, я завтра приду».

После ее ухода я стал есть без стеснения. Думаю: если всё сразу поесть, то как бы много не было, а если оставить, то на меня полумертвые смотрят с жадностью. А чтобы им раздать – да и у самого-то руки трясутся от удовольствия. Думал-думал – так и всё поел, что «сестра» мне принесла. Ну, думаю, вот теперь я, кажется, ожил, поел, слава Богу.

Хоть, может, и не понравится некоторым, но я должен сказать, что всё это только по Божьей милости. Слава тебе, Господи! Слава тебе!

Таким путем, действительно эта «сестра» приходила неоднократно, пока я не поднялся на ноги. И единственный я остался в живых из тех, кто попадал в смертельную камеру. Разве можно мне забывать Бога? Если забуду – то я буду хуже скотины: скотина знает своего хозяина, или своего пастуха. Говорят так: «плохая та скотина, что не знает своего хозяина».

Когда увидели, что я хожу, – тут же перевели обратно в то помещение, где находился раньше. Снова стали гонять работать на дорогу. Вот там и виделся со своей «сестрой», и она всегда приносила что-нибудь покушать. Потом как-то приходит она на работу, и смотрю на нее – какая-то невеселая, вид у нее был как больной. Я спрашиваю: «Что, сестрица, с тобою случилось? Чи* заболела, чи що с тобою зробылось лыхонько*?» Она от удовольствия начала улыбаться: потому что я стал немного по-ихнему гутарить. Тогда она говорит: «Мама дважды ходила в Каховку, в их проклятую жандармерию, – и тебя не отпускают». Я ей говорю: «Ну что же поделаешь, ведь война еще не закончена, разве могут пускать пленных».

Наша дружба так пока и продолжалась. А я был настолько стеснительный, что она сама всегда ко мне подходила. Гражданские жители смотрят на нас и гутарят сами собой: «Вон Танюшка-то выходила парубка, а то вин, здается, зовсим умирал от голода».


* Он (укр.)
* Гарный – хороший, приятный на вид, красивый (укр.)
* Отсюда (укр.)
* Они (укр.)
* Или (укр.)
* Приключилось нехорошее (укр.)


Наступил великий праздник Пасха

Немцы, как видимо, тоже признают этот праздник. Делали кой-какую уборку в лагере. В первую очередь из смертельной вынесли в ту самую яму умерших.

Потом деревенские жители организовали в честь великого праздника для пленных угощение. Привезли на быках хлеба, булочек и крашеных яиц. И на утренней проверке, когда всех устанавливали для подсчета, выдавали нам каждому: по два яйца, кусочек хлебушка и маленькую булочку. Для пленных был тоже великий праздник Пасха. И на работу в этот день не гоняли, а все сидели в лагере. А моя «сестрица» пришла ко мне вместе со своей мамой, и меня из лагеря на короткое время выпустили как бы на свидание. Они принесли гостинца не только мне, но также давали и другим свое угощение в честь великого праздника.

А у немцев и полицаев был, конечно, хороший праздничный стол с выпивкой. Охраняющие нас часовые играли все на губных гармошках после своего «шнапса».

Арест коменданта лагеря

В нашем лагере было два коменданта: один русский, а другой немецкий. Вполне понятно, что власть была в немецких руках, и что немец скажет – то закон для всех. И вот в момент гуляния за праздничным столом русский-то напился – да лишнего, и стал всякими словами поносить немцев. Тут, долго не думая, они хотели его пристрелить, но ограничились арестом, так как большое количество полицейских, видимо, упросили оставить его в живых.

Да мы бы и не знали, что у них произошло, но когда его привели в наш сарай и стали запирать, он перед ними расплакался и говорит, что «я не могу быть тут, так как пленные убьют меня». Он знал, что за его действия, действительно, могли бы, наверное, убить. Ведь он бил палкой всех, поэтому теперь и боялся находиться вместе с пленными. Тогда его посадили в конюшню, и он отбыл там трое суток, а после этого мы его больше не видели – куда-то перевели его в другое место.


Концерт для немцев

Самый ничтожный среди пленных был один, которого немцы прозвали «Сталиным». Ему предлагали плясать, а за это бросали кусочки хлеба, корки и другое. И в момент пляски кричали: «Шталин! Шталин! Ком-ком, комик!» Все немцы собирались и с жадностью смотрели на него, как он ловил эти кусочки, и от удовольствия смеялись до слез. Конечно, в это время некоторые пленные отходили в сторону, чтобы не видеть такую явную надсмешку, где произносится уродливыми языками слово «Сталин». А что же поделаешь, всё приходится видеть и терпеть. Немцы кричали: «Кто может помогать Шталину? Дадим брот». Но как бы они ни манили хлебом, таких людей больше не находилось. Потом тот пленный плясать уставал и ложился на землю. А как немного отдохнет – его снова пускают плясать. И кричат во всё горло: «Шталин! Шталин!» После чего они его заставляли чистить сапоги и целовать ноги – и он всё это делал. Конечно, как бы ради хлеба, но, однако, ему на помощь никто не ходил плясать. Такой продажный оказался один. Когда он чистил сапоги, ему кричали: «Шталин! Вот тут, Шталин, вот тут». А эта гадость продолжала им чистить и целовать их обувь.


Наша пленная жизнь в Каховке

Вскоре нас решили отправить в районный городок Каховка. Он находился в 40 километрах от нашего местоположения. Погода стояла еще морозная, особенно утренники.

Когда нас пригнали, то оказалось, что в Каховской тюрьме было и так много нашего брата, поэтому некоторых оставили там, а других погнали дальше – в г. Берислав.

Я попал в каховскую тюрьму, где было еще «чище» нашего лагеря. Свирепствовал немецкий закон, убивали ежедневно нашего брата ни за что ни про что, а что касается питания, то еще хуже.

Нас сразу стали гонять на работу. В центре города находилась братская могила немецких солдат, и вот немцы задумали увозить все трупы в Германию. Были их крытые машины; пленных заставляли раскапывать и грузить на машины трупы. Было невозможно: ужасное зловоние в городе от открытых могил. Но приказ для нас закон, а чуть что заметят в недовольствии или чем-либо – то палки летят, а то и пулю в лоб получишь. Так что положение, надо сказать, ухудшилось.


Морковь вместо меда

Пленных также заставляли разбирать остатки домов, разбитых от снарядов и бомб. Кирпичи шли на ремонт дорог.

Помню, когда я разбирал развалины стен, то подошла одна пожилая женщина с другой стороны, чтобы не заметили люди, и говорит: «Сыночек! У меня вот есть чистая помытая морковь, я иду с базара. Может, будешь? Другого ничего нет». Я ей говорю: «Бабуся, милая, как же не буду – ведь у нас сплошной голод в лагерях». Так она из своей камышовой кошелочки стала давать мне; наверное, больше десятка морковок мне пришлось взять. И она быстренько от меня ушла, чтобы не заметил конвой. Я ее толком-то и не успел поблагодарить.

А уж какая была вкусная да сочная эта морковь – прямо, надо сказать, вместо меда. Но я, конечно, не всю ее один съел, а угостил других, которые не ходили, а просто ползали и были бледные, как мука. Один был бедный, еще хуже меня; когда я стал его угощать, то он растерялся и не знает, что делать, и говорит: «Где это тебе Бог дал?» – и взял у меня морковь, и даже поцеловал мою руку.

Вот какая была тяжелая голодная жизнь в плену. Когда мы проходили мимо помоек и мусорных ям, то собирали картофельные очистки и клали их в карманы. А жители города тоже старались что-то дать – хоть какой-то сухарик или корочку хлеба. Поэтому наши братья глазами встречали и провожали каждого прохожего.


Первая моя милостыня

У жителей города положение с хлебом тоже было тяжелое, получали его по карточкам. Неподалеку от места, где мы работали, был хлебный магазин. Люди выходили с хлебом, и у многих были еще маленькие кусочки, так называемые довески.

Подойдешь к часовому и скажешь: «Комрат! Ихь виль брот». Это значит: «Солдат, я хочу хлеба спросить», – и покажешь рукою на хлебный магазин. Некоторые – вот именно некоторые, а не все – разрешали пойти к магазину и стоять с протянутой рукой. «Тётенька, не будет ли у вас хлебушка?» Дадут кусочек хлебушка, поблагодаришь, а прежде чем кушать – поцелуешь этот кусочек. Да не в хвалу сказать, мне подавали хорошо, я даже кой-кому пленным давал от своей милостыни. Но долго стоять было нельзя: немец, когда пускает, то показывает на часы, и если вовремя не придешь, то он таких людей больше не пускает, а иных и ни разу не пускал, на кого как взглянет.

Представьте себе состояние пленного солдата – грязного, заросшего волосами, и вместе с грязью – сплошная вошь. Курице, как говорится, негде клюнуть, чтобы не было искусанного места. Но укусы вшей нам были не чувствительны, мы уже привыкли, наверное. Да и, пожалуй, еще хуже то, что попали в плен в летней форме, и так приходилось зиму, необыкновенно морозную, зимовать.


В обратный путь в Ивановку

В городе Каховка нам пришлось пробыть недолго, почему-то часть из нас погнали обратно – в хутор Ивановка. Когда прибыли на прежнее местожительство, то оказалось, что туда много поступило новичков, которые недавно попали в плен. С великим трудом нас разместили в лагере. Некоторые пленные говорили, что, мол, «яма-то еще не полная нашим братом, вот будем дополнять теперь».

Когда всех соединили вместе, то все стали интересоваться: «Кто? Откуда ты?», нет ли земляков или же знакомых из своих воинских частей. Кричали вслух: «Кто из Ростова?! Кто откуда?» Мне пришлось найти двух земляков: один из г.Чистополя – Коршунов Василий, проживающий по ул. Вахитова, другой был из Бугульмы. Мы обменялись друг с другом адресами.


Меры наказания за овес-ячмень

В лагере положение ухудшилось из-за многолюдия, да и весь конвой сменился. Порядки жестокие, человека убить как муху для них ничего не составляет. Смертность в лагере пошла еще больше, ежедневно умирали, и так же существовала та проклятая «камера смерти».

Каким-то образом пленные нашли небольшую щель в стене, где с другой стороны хранился конский корм – овес и ячмень. Нашли проволочку и согнули ее – и таким путем в щель посыпался овес. И стали выкачивать из этой щели конский корм. Все наложили в карманы и шелушат его в руках и едят. Также и я был соучастником этого дела. Всеми ночами занимались этим овсом – всё же корм питательный, лошади с него работают хорошо, – и у пленных появилось настроение. Может быть, с неделю точили* этот овес, очищали и чистое зерно ели.

На работу стали брать небольшими артелями: ходили в лес за дровами для кухни. Однажды и мне пришлось попасть на эту работу. Нас было человек двадцать, а остальные остались в лагере. И вот когда мы подошли обратно, то смотрим – что-то необыкновенно: всех выстроили и у всех выворачивают карманы. И у многих обнаружился овес. Тогда немцы решили по пять розгов каждому дать у ворот при входе в лагерь. Били большими палками и считали вслух, пока не получит пять ударов, и только тогда пускали на территорию. Мы увидели такое дело – и стали заранее выворачивать карманы и топтать в снегу этот овес, чтобы показать, что мы, якобы, не погрешные в этом деле.

Немцев и полицейских было много, они от такой тяжелой работы часто подменялись. Один рыжий немец взял валик, или по-украински «барка» (то, что, когда пашут на лошадях, зацепляют крючком за плуг, – короче говоря, деревянный очень прочный валик), и вот он всё ударял им, многих убил насмерть, а иные долгое время лежали без сознания от такого зверского удара.

* От слов «исток», «источать» (словарь В.Даля; прим. ред.)


Зверская расправа нас миновала

Конвоиры, которые ходили с нами за дровами, повели нас прямо ближе к кухне и заставили распилить и расколоть дрова и поднести их на кухню – туда, где готовят немцам и полицаям. И вот мы до самого вечера разрабатывали эти дрова. И всё думали, что, наверное, немцы покормят нас. А на кухне чего только нет: и жареные котлеты, и всякие пироги – запах на кухне был чудесный. Немцы грабили у мирного населения домашний скот, так что мясо ели как картошку. А народ и картошки-то не ел досыта: было голодное время.

Под конец дня нас собирают и под конвоем хотят вести в лагерь. И вот один повар немецкий выносит ведро супа и большой поднос с кусками мяса, говорит: «Ком хир, ком хир», – и показывает: дескать, берите и сами, делите на всех. Мы стоим и не уверены в такой милости, думаем: обманет, собака, не даст. Потом он наколол на вилку большой кусок мяса вареного, подходит ко мне и опять говорит: «Ком-ком», – и сделал серьезный вид, как будто он и в самом деле хочет дать нам такой обед за труды наши. Я хоть и не уверен был, но всё же протянул руки, хотел взять. Тогда он другой рукой поднес под самый нос фигу, или по-украински «дулю». И тут же раздался общий смех фашистов, смеялись, как говорится, до слез. А нам до слез было обидно. И повели нас обратно в лагерь.

Но мы всё равно остались довольными: ведь избавились от физической расправы за овес. Когда вошли к своим – смотрим: все лежат чуть живехоньки, у некоторых изо рта, носа шла кровь. А щель та была забита досками и большими гвоздями. Да и вообще никто больше и не подходил к тому месту. Иначе забьют насмерть за этот корм.


По сбору милостыньки для военнопленных

Связь со своей «сестрой» я потерял, потому что нас на некоторое время угоняли в Каховку.

Потом снова стали посылать на ремонт дорог, ведущих в Крым. На работу брали отдельными группами по 15-20 человек. Вот солдаты и стали просить конвойных немцев, чтобы они разрешили пустить одного человека по сбору милостыньки у населения. Но не всякий часовой может это разрешить: они тоже опасались своего начальства.

Как-то пленные уговорили своего конвоира, чтобы он отпустил одного человека за хлебом в деревню. Думали-думали, кого послать. Один говорит: «Я не смогу», другой говорит, что «мне не подают». И решили: «А ну, если вот этого самого молодого пустить – ему, может быть, и подавать будут получше», – показали пальцем на меня. «Ну, как ты на это смотришь? Можешь просить? Ходить по селу и просить кусочек хлеба для пленных?» Я говорю: «Кто ее знает, как будут подавать. Принесу – скажете «мало». Кто-то говорит: «Ну, это, конечно, никто не знает. Сколько сможешь – всем по кусочку, итого надо пятнадцать кусочков. Так что валяй, братишка!»

Немец показал на часы: чтобы в 4 часа я был на этом месте, – и указал на дорогу, где работали пленные. Он дал всего три часа. И говорит: «А если убежит и не явится? Что будем делать? Кто будет за него отвечать?» Все молчат. Тогда он говорит: «Нихт брод». Это значит – «не надо за хлебом». Тогда пленные стали просить меня: «Ну, браток, ты этого не сделаешь? А то кто-то должен голову положить, если ты не явишься». Я, конечно, дал слово, что никакого побега не совершу. Да и куда побежишь – кругом фашисты, в момент заберут. Тогда один дал за меня расписку, где говорилось: «Если он не явится, то пусть меня расстреляют». Во всех лагерях был такой закон: один убежит – одного расстреливают. Так и решили послать меня за хлебом в село Красный Подол. Дали вещевой солдатский мешок и убедительно просили, чтобы не вздумал куда-то бежать.

Старался побыстрее добежать до села. В голове только одно: как бы не попасть к моей «сестрице», а то как-то стыдно будет, что собираю кусочки. А ведь она говорила, что из самого этого села Красный Подол. Сам себя успокаиваю: «Что же особенного: ведь я это для людей собираю. Подумаешь… Она же знает всю нашу жизнь. Как-нибудь… А может, я к ней и не попаду». Конечно, другой бы специально пошел прямо на дом в гости, а мне всё же как-то неудобно. Короче говоря, был я уж очень стеснительный (зато по службе исполнительный).

Добегаю до села и давай подряд из дома в дом чуть не бегом по сбору милостыньки. Отшлифовал свой язык как получше, чтобы мои слова проникли в душу человека и чтобы ни одна хозяйка не могла отказать. Вхожу в дом, головной убор снимаю и говорю: «Милая тётенька, не дашь ли кусочек хлебушка для пленных, они умирают с голоду, спаси душу человеческую, и тебе за это неплохо будет от Бога, да сохрани тебя Господь за доброту твою». А когда кусочек получишь – перекрестишься, поцелуешь его. И быстрым ходом планируешь в следующий дом. А пока в дверях и двором бежишь – всё благодаришь хозяйку. Таким путем, у меня в вещевом мешке прибывало хорошо.

И вдруг со мной произошло такое, что и «не знал, куда двери открываются». Как хохлы говорят, «зробылось со мною лыхонько». Забегаю в дом, как обычно, и жалобным голосом стал просить хлебушка чуть не нараспев: «Милая хозяечка, подай кусочек хлебушка для пленных, не дай им помереть с голода», и так далее. И надо же тому быть – попал я к своей «сестре», или к «невесте». Я ее и не узнал, а она сразу пошла в чулан и говорит: «Мама! Мама!» И потом стала тихо говорить: «Ведь это Васыль! Он! Он!» Тогда они обе из чулана выходят, и мать стала предлагать: «Раздевайся, пообедаешь у нас. А то давно, наверное, не приходилось деревенских щей кушать. Где вы зараз находитесь? Вас угоняли куда, чи що?» Я кой-что рассказал. И говорю: «Ой, мне уж очень некогда, время ограниченное. А то запоздаю – тогда будет делов». Тогда она опять говорит: «Давай по-быстренькому покушаешь и зараз пидэшь». Я говорю: «Ой, простите, под расписку пустили, не могу». А у самого от волнения пот градом идет, как кто водой облил. Думаю: как бы быстрее убежать из этого дома. А что касается деревенских щей, то прямо слюни текут, как вспомнишь. Наконец, они, видимо, поняли, что я уж очень «горю», и мать тогда сразу дала половину каравая хлебушка. Как мог поблагодарил. А как только вышел на улицу – чуть не бегом побежал, да еще рядышные дома пропустил. Ну, думаю, опасность миновала, теперь смело можно в любой дом заходить.

Набрал полный вещмешок, и еще несколько кусочков хороших отдельно припрятал для себя. Часов нет, кто ее знает, сколько я ходил. Наверное, уж пора на ту дорогу, где работают пленные. Так и решил, направился к той самой дороге. Но до нее надо было еще идти около трех километров. Как мог, так и бежал. А вечернее время быстрее меня бежало. Прибегаю на то самое место, а там, как говорится, «петух пропел»: ни одной души нет. Вот тут я и ахнул, дело до слез: «Что теперь мне будет? И что тому человеку за меня? Как быть? Горе мое, горе». Залился слезами и побежал по направлению к лагерю. Стало уж темно. Ну, думаю, наверное, к своей смерти бегу.

Добегаю до лагеря. Охрана сменилась, заступила другая, но они, видимо, тоже знали, что одного человека нет. Как увидели меня, что я подхожу к лагерю, – сохватали, как звери овцу, и хотят бить. Ну, думаю, убьют теперь, ничего не хотят слушать. Один немец говорит: «Алес капут». Это значит: «Сейчас убью». А другой говорит: «К коменданту. Алес капут или розги». Вполне понятно, что «поведем к коменданту. Или убьем, или же розги – что решит немецкий комендант». И повели меня на расправу к коменданту. Да, ждать хорошего нечего, все эти кусочки пойдут на помин моей души. Пот и слезы заливают лицо, и не вижу, куда ведут меня.

Привели к главному коменданту, а он с кем-то был занят. На стене висят плети, и видать на них засохшие пятна человеческой крови. Рыжий немец, который еще около лагеря кричал «Алес капут!», сразу стал перебирать висящие плети: какая ему поудобнее. Когда освободился комендант, немцы стали в два голоса докладывать ему обо мне. Я стою как мокрая курица, жду их решения. Комендант выслушал, встает, выходит из-за стола и направляется прямо ко мне. Последние секунды остаются, мне жизнь или смерть. Ведь и розгами они тоже не одну душу отправили на тот свет. Комендант протягивает руки и щупает мой мешок, говорит: «О! Брот гуд! Гуд-гуд». Это значит, что «хлеба хорошо набрал». Далее спрашивает: «Школько табе лет?» Я говорю: «Двадцать». Он посмотрел на меня, покачал головой и немного улыбнулся, и говорит часовым своим: «Нихт капут. Нихт розги. Ап лагерь-лагерь». Я хорошо понял, что он сказал: «Не надо убивать, не надо розги, ведите в лагерь». Тогда разъяренные немцы нехотя стали вешать на стену облюбованные плети и повели меня в лагерь.

Открыли двери и толкнули меня туда. Я тут же запнулся и упал, и спрашиваю: «Кто это сидит у самой двери?» Тогда сидящий человек говорит: «Это ты, Василий, который за хлебом ходил?» – «Да, я». – «Ой, слава Богу, что ты пришел. А то переводчик сказал: «Если он не явится, утром при всех расстрелять того, который писал расписку». Как у тебя получилось? Заблудился, что ли?» Я говорю: «Часов нет, кто ее знает, сколько время. Хотелось побольше набрать, и вот запоздал. Я весь как мышь мокрый, да еще от горячих щей отказался, всё спешил». Он говорит: «Ну, слава Богу, что явился. А я тут на коленях стоял, Богу молился. И ты об меня запнулся». Услышали наш разговор остальные, которые были в нашей бригаде, все подошли. Стали делить мои набранные кусочки, в том числе и мне была такая же порция. Все получали кусочки хлеба и целовали меня за мои труды. До поздней ночи сидели ели и разговаривали. И все были очень довольные моей ношей. А я уснул и видел во сне, что ел те самые щи, от которых отказался. Долго я их потом жалел, но ничего – зато всё получилось хорошо, слава Богу.


В городе Берислав

В одно утреннее время после получения той самой баланды некоторое количество пленных отсчитали и погнали в г. Берислав. Поход был тяжел, дорога дальняя, более 50 километров. Кормежки, конечно, никакой, не может быть и речи. А фашисты регулярно обедают, горячий кофе пьют. А мы и не знали никакого вкуса этого наслаждения.

Кой-как дошли до Днепра и переправились на другую сторону, поднялись на крутой берег. Вот там и был расположен старинный городок Берислав. Привели нас в тюрьму. Но тюрьма была уже переполнена пленными. Несмотря на то, что она из четырех этажей, а нам места не оказалось, мы находились на бетонных лестничных площадках. Днем ходили по обширному тюремному двору, который был кругом обнесен колючей проволокой, на углах устроены вышки, где была немецкая охрана с пулеметами и автоматами. Норма питания та же, и так же без конца выносили из тюрьмы умерших от голода. Один вольнонаемный мужчина работал на лошади и увозил куда-то человеческие трупы.

Пришла пора получать на новом месте баланду. Оказалось: сварили дохлую лошадь, от которой по всему двору разило зловонием, тяжелый противный запах. Получил и я. Посмотрел – а там масса плавает лошадиных волос; вот я и сидел в сторонке, чтобы их выбрать. Но руки трясутся от голода, хочется есть, а есть невозможно: воняет тухлятиной. Но всё же от великого голода решил поесть, так как люди едят и никто не выливает, лучшего ждать нечего. Закрыл глаза и с великой силой стал работать ложкой и старался думать про те щи, которые мне предлагали в селе Красный Подол. Но как бы я ни пытался успокаивать себя – не успел и покушать, как всё вырвало обратно. Да, теперь надо ждать следующее утро и что дадут, лучшего ждать нечего. Дожил до следующего утра. Но обед наш – похожий на вчерашний. Так и стал есть через силу. Да еще помогало от голода – валяющиеся во дворе конские кости: их брали без стеснения, грызли, сколько могли, бросали, а потом их поднимали другие и так же занимались с ними. Голод, как говорится, заставит.


Оказался десятым по счету

Закон был во всех лагерях один и тот же: если кто-то убегал, то десятого выводят на середину двора и расстреливают. Да, дважды я был десятым в Ивановке, но обходилось благополучно. Конечно, это только я говорю, что благополучно, а действительно – пока стоишь в строю, почти теряешь сознание.

Обширный тюремный двор города Берислав. Тысячи пленных стоят в ожидании, пока всех посчитают. Наступает весенняя пора, весело стали щебетать птички, солнце стало немного пригревать. У некоторых проявляется интерес к природе, и разные появляются мысли: «А может, когда-то буду свободным» и т. д. И у меня тоже мысли, но мысли работают больше всего о смерти. Стоишь и думаешь: «А вот скажут, что не хватает по счету, и поведут на расстрел десятого». Да, сегодня, 7 марта, я стою в строю почти до потери сознания. Думаю: «Доживу ли я до дня рождения, которое будет через неделю? Да не так-то мне дорог день рождения, как дороги для меня мои родители, которые не будут знать, где могилка моя». Не успел всё это обдумать и вытереть свое лицо от слез и пота, как слышу: появилось какое-то оживление вокруг. Вышел на середину двора немецкий чиновник и стал так раздражительно кричать: «Партизан! Партизан! Айн ист век!*» И еще что-то орал. Потом выходит переводчик и говорит: «Сегодня кто-то совершил побег». Он говорил редко, протяжно и с остановками. «Обер-комендант говорит, что тот, кто убегает из лагеря, идет в партизаны. Поэтому обер-комендант приказывает: немедленно десятого расстрелять!» Так закончил свою речь переводчик.

В это время что мог и как мог думать десятый?! Тогда я даже вслух сказал: «Ну вот и свершились мои мысли, и недели не дожил до дня рождения. Прощайте, мои родные! И весточки вам передать не могу. Хоть вы давно считаете меня погибшим без известия, но смерть подошла только сейчас. Целую вас всех». А может, и еще что-то говорил, но не помню. Подходят два немца, хватают меня под руки, как будто я хочу убежать, применяют свою силу. И повели на центр двора. С другой стороны появились еще четыре немца и заряжают свои ружья, чтобы принять участие в исполнении приказа. Я не помню, шел ли я своими ногами или же тащили волоком. Только хорошо помню – один из немцев как схватил и тряхнул меня, чуть голова не оторвалась, и закричал: «Што, шкатина, шатаешься?! Што, в тебя лишнюю пулю будем тратить, да?!» Тогда я как бы проснулся и вспомнил, что меня ведут на расстрел. Набрал мужества и встал как в армии по команде «Смирно!» и поклонился всему русскому строю. Жду последних фашистских слов. Обычно они стреляли тогда, как даст команду «Алес капут!» их офицер. Вот я стою и жду, когда будет эта команда, а в голове разные мысли – одни кончаются, другие начинаются, – и думаю: «А сон? Который мне снился в Ивановке, когда я был в смертельной? Неужели этот сон остаётся для меня пустым? Да, выходит, так. А теперь всё уже поздно, смерть на носу, а жизнь на волоске». Смотрю: идет на середину двора тот самый, который даст команду «Капут!», закрываю глаза, чтобы не видеть эту гадость. Всё уж, думать не о чем, только одно: как можно быстрее избавиться.

Немецкий офицер еще не успел подойти на середину двора, как откуда-то кричат, запыхавшись от бега, и крик был на русском языке: «Стой! Стойте! Не стреляйте! Не стреляйте!» И добегает до этого офицера один из полицейских и не может сразу и сказать. Когда немного отдышался, говорит: «А ведь одного человека взяли у лошадей убирать, вот его и не посчитали». Тогда немец говорит: «Я-я-я». Это значит: «Да-да-да». И тут же дает команду: «Нихт капут!» Это значит: «Не надо стрелять». После чего стали давать завтрак пленным. А я всё стою и не верю своим мозгам, думаю: «Это просто мне что-то показалось». Тогда один из пленных подходит и говорит: «Айда получать баланду. Тебя Бог спас». Тут только я пришел в себя. Посмотрел назад, а немцев уже не было. Получил свою норму, не помню, ел ее или нет. И как шел – тоже не помню, только очнулся в тюремном подъезде лежащим: оказалось, я после этого четыре часа проспал – конечно, на бетонной площадке.


* Одного человека нет! (нем.)


Наступает голодная смерть

После такого страха я основательно ослаб. Никаких близких знакомых около меня не было; встречал одного земляка в лагере в Ивановке, но он остался там, и больше я его не видел. Ходить стал с трудом, а за получением баланды я уже выходил с палочкой, так как в строю подолгу стояли. На работу меня теперь не брали: как видимо, было видно по мне, какой я работник. «Ну, – думаю, – здесь «сестры»-то нет, кто будет спасать от смерти? Да нашего брата валится каждый день, кому ты нужен. Как видимо, смерть – за мною, а я – от смерти. Но от нее далеко не убежишь, сам придешь на то место, где умереть». В мыслях одно: как бы уснуть и больше не встать, самая спокойная смерть. Но кто ее знает, как мне суждено. А как суждено, так и будет. Каждый день отсчитываю дни: «Вот сегодня я еще смог подняться, это значит – весь день проживу, а что будет завтра? Подымусь или нет?»

Да, лежу на бетонном полу, и никакой подстилки нет. В таких условиях ни одна скотина не жила. Совершенно никакого внимания на нас нет: хотя бы какие-нибудь доски положить на пол, и то было бы лучше.


Нечаянная радость

В одно утреннее время, как всегда, подолгу стояли в строю, с тем чтобы нас посчитали и мы получили свою установленную норму. В это время все немцы, вооруженные, ходят взад-вперед: если десятый убегает на хвост колонны и его заметят, то изобьют палками, а если не заметят – тут же показывают палкой другому рядом стоящему: занимай, мол, его место, двигайтесь вперед. И вот смотрю – ходит комендант лагеря недалеко от нас и всё поглядывает на меня. Ну, думаю, опять наступает какая-то беда. Чего он, собственно, ходит и всё заглядывает в строй, где я стою? Или думает, что я убежал из десятых? Или еще что-нибудь? Но факт тот, что он без конца поглядывает. Что же он, собственно, преследует? Или я что-то совершил, он думает? Или путает с кем-нибудь? Но факт остается фактом: нет-нет – опять взглянет, а я стараюсь смотреть вниз, но тоже наблюдаю за ним. А сердце уже колотится, и сам не знаю, почему. И вдруг этот комендант подходит ко мне, показывает на меня пальцем и говорит: «Ком-ком ко мне». Ну, думаю, всё. Одним словом, почти теряю сознание, хоть падай. Выхожу из строя. Он взял меня под руку и повел вдоль всего строя. У меня как-то получилось, что я упал. Тогда он спокойно помогает подняться, на глазах у всех, и ведет дальше в сторону – туда, где повар выдает баланду и хлеб. А у меня «мозги за мозги заходят»: не приложу себе ума, для чего он ведет меня? Ждать хорошего нечего: ни один человек от фашистов хорошего не получал, кроме палки да расстрела. Ну, что-то же должно совершиться?

Довел он меня до котла и своему переводчику стал говорить. Когда закончил свою речь, тогда переводчик передал на русском языке: «Так вот, молодой человек, господин комендант распорядился, чтобы тебе ежедневно давали по две порции хлеба и супа». Тут комендант, перебивая переводчика, говорит: «Сколько тебе лет?» Я отвечаю: «Двадцать». Тогда он покачал головой и спрашивает: «Сколько времени ты находишься в лагере?» – «С октября-месяца сорок первого года». Тогда он стал считать на пальцах, сколько же месяцев. И с удивлением качал головой и несколько раз повторил: «О… о… о… о…». Переводчик еще добавил из его речи: «Господин комендант тебя пожалел ради своего сына. У него сын такого же возраста и тоже на фронте. О нем нет никакого известия». Нетрудно представить, как я выглядел среди тех, которые около меня стояли в шикарной форме, я среди них был как мертвая душонка. Комендант снова что-то сказал переводчику. Тогда переводчик еще добавил: «Становись в строй всегда первым, и не спеши: будешь получать всегда первым. Полицейским всё это будет сказано, они будут знать. Ясно?» Я мотнул головой. А немецкому коменданту сказал: «Благодарю Вас, большое Вам спасибо», – и поклонился. И переводчик все мои слова перевел ему. Тогда он смотрит на меня и немного улыбнулся. И говорит: «Как тебя звать?» Я говорю: «Василий». – «О, о, о, Вашилий».

И с тех пор я стал получать ежедневно по две порции супа и хлеба. Через некоторое время себя почувствовал лучше и ходил уже без палочки, во славу Божью.


Всю ночь в подземелье

Итак, около месяца я пользовался такими условиями. К сожалению, весь немецкий конвой во главе с комендантом сменился: якобы их на фронт; а других, с фронта, переводили работать в лагерь: как в виде отдыха меняли их.

Новый конвой состоял из немцев и австрийцев, про которых можно сказать, что это особые были звери. В лагере положение ухудшилось. Порой даже и не варили нам, хоть эту же баланду, а просто выдавали в сыром виде: половину банки воды и половину сгорелого зерна (рожь, пшеница и т. д.). Говорят: «Это ваши сжигали зерно, вот вы его и ешьте». Расправа в лагере была жестокая, что хотели, то и делали, вся власть была в их руках. А терпеть нашему брату приходится.

Большое количество пленных они, как видимо, задумали уничтожить сразу, в порядке братской могилы. На территории этой тюрьмы находилось большое подземелье – раньше было овощехранилище или что-то другое. А может, наиболее опасных заключенных сажали туда. Вход в подземелье был один, в виде глубокой ямы, или как колодец. Пол и стены – бетонные. И вот немцы решили полностью набить туда пленных. Вначале мы спускались по лестнице, а последним не было даже места, куда спускаться. Тогда фашисты применяли палки и заставляли прыгать туда. Потом плотно закрыли творило – и на запор.

Оказывается, легче умирать голодной смертью, чем умирать от удушия без воздуха! Это невозможно передать. Дышали как собаки в жаркое время ртом – и всё равно не хватало воздуха. Хуже того, там не было никакого туалета. Вполне понятно, кто где стоял, тут же и оправлялся, дышать было вообще невозможно. Ждали только одной смерти. Стояли и говорили, что «они, наверное, наполнят подвал водой, или хотят удушить, поскольку творило закрыли на запор, с тем чтобы его не подняли». В таких бесчеловечных условиях нам пришлось пробыть всю ночь.

Наступило утро. Наши враги медленно стали открывать вход в подземелье. И, видимо, они были уверены, что вряд ли кто останется в живых. Мы оттуда выползали ползком и подняться на ноги не могли – падали кто куда и с жадностью дышали свежим воздухом. Нас было около двухсот человек, и все валялись как мухи, и многие остались лежать навсегда. Прохожие, что шли мимо тюрьмы, старались посмотреть в щели забора, но часовые с вышек кричали на них, прогоняли прочь. Когда мы лежали почти без сознания, наши враги стояли вокруг и смеялись над нами. Такие проделки могут делать только фашисты.


Нужны каменщики

На следующую ночь нам пришлось ночевать на территории двора, у тюремных стен. Конечно, холодно, зато хоть дышать-то легко. Да какой сон: немного заснешь и обратно встанешь от холода, ходишь взад-вперед.

Приснился мне сон. Опять тот же самый старичок, который и раньше виделся во сне. Он говорит: «Вставай и иди ближе к проходной. Будут брать на работу – и ты иди».

Проснулся я и тут же пошел тихонько ближе к проходной. Немного повременил, смотрю – заходят на территорию двора переводчик и два немца. Переводчик кричит: «Кто есть каменщики – подойдите к проходной!» Я стою и слушаю: ведь нужны-то каменщики, а я камня-то «в руках не держал». Думаю: «Что же это за специальность? Спросить у кого – неудобно. Если я пойду каменщиком, то надо мною будут смеяться, скажут: «Ну и каменщик – сам и не знает, что это за специальность». Но всё же решил встать в строй каменщиков. Нас оказалось несколько человек, небольшая группа. Тут же нас вывели из тюремного двора и погнали в сторону Днепра.

Работа оказалась совсем не сложная, то есть – укладывать камень на дороге. Мостили ту дорогу, которая шла к Днепру. Машины привозили камень, а мы его хорошо укладывали. Весь день там проработали, а вечером нас погнали на другую сторону Днепра, в город Каховку. Пригнали в каховскую тюрьму. И так мы несколько дней работали на дороге каменщиками.

Таким путем мы и распростились с городом Берислав, и там нам больше не приходилось быть.


За обман – строгое наказание

Ежедневно работали в одной бригаде и стали друг другу знакомыми. Был у меня один друг, по имени Саша, из г. Тулы. Мы с ним как-то подружились, всегда были вместе, работали в одной бригаде, возрастом он был тоже таким, как я. Но он, видимо, не совсем знал закон немецкий: что за любой обман или за малейшую кражу тут же убивают. А он решил получить лишний раз ту самую баланду. Немцы его заметили и ждали, когда он подойдет поближе к котлу. Он, конечно, и не успел получить, как тут же появился шум. Стали его бить – по чему попало! Он весь был окровавленный, кровь с него текла ручьями. После чего его посадили в тюремную темницу. Я ему несколько раз носил хлеба от своего пайка и клал в ту дыру, которая была под дверями. Но это тоже я рисковал своей жизнью; делал так, чтобы никто из числа охраны не заметил. Но сколько бы я ни старался ему помочь, моя помощь оказалась бесполезная: он так и скончался в этой темнице. Вот какие были отношения к пленным.

Надо сказать, что голод не всякий может переносить спокойно: иные идут на всякий риск, другие же способны убить человека, если они узнают, что у него есть хлеб. Так что дружить было не с каждым можно.


«Вязаночку дров за спиною…»

Немецкие офицеры проживали в городских домах, так как большинство домов пустовало. Они проживали даже со своими семьями. Неоднократно приходилось мне носить дрова к ним на квартиру – конечно, под конвоем. Заставят нарубить дров и связать вязаночкой. Первое время идешь и думаешь: «Ну, наверно, его немка кусочек хлебушка даст за эту вязаночку». Но было так. Хлеб они чистят так же, как картофель, и бросают из окон. И вот, когда хозяин приведет тебя в квартиру, то покажет, где положить дрова, и тут же поведет обратно. А около их окон валяются картофельные очистки и корочки хлеба. Тогда спросишь у него разрешения, чтобы собрать всё это и сложить в карманы. Да, такую милость и не всякий офицер разрешал, а погонит тебя как собаку на псарню, где свирепствует голод. Но что скажешь и кому? Вся власть в их руках. А если тебя заметят в чем-нибудь – то жди порки или расстрела.

Полезная «пластинка»

Среди пленных стали ходить разные слухи. Одни говорят, что пленных будут распускать. Другие говорят, что слышали через полицейских: пленных будут пускать только тех, у которых их местожительство занято немцами. Вот все эти слухи и назывались в ту пору «пластинками». Конечно, каждому хочется избавиться от такой страшной обстановки. Но что касается нас, из далеких краев, то хорошего мало: те люди будут до конца войны находиться в лагерно-тюремных условиях. Разные мысли в голове, но что касается бежать – то это ведь за счет чужой жизни, это равносильно убить человека, а себе создать волю. Да, на такие дела не всякий способен. Лучше умереть своей смертью, чем жить за счет чужой жизни – нет, на это я не пойду. И решил не слушать никаких «пластинок».


Лагерь, хутор Ивановка

В конце апреля-месяца 1942 года нас из города Каховки погнали обратно в хутор Ивановка. Прибыли мы в прежний, знакомый лагерь. А там все люди как бешеные: только одно твердят – что скоро будут пускать на волю.

На другой день мне пришлось познакомиться с одним человеком из числа пленных, по имени Шура. Этот Шура был постарше меня. Я его спросил: «Ну как же тебя звать-то?» Он говорит: «На моей Кубани все меня звали Шура, поэтому я привык к такому имени». Этот Шура был добрый человек, речь его простая, обыкновенный деревенский парень. Ну, думаю, человек-то вроде ничего, надо с ним посоветоваться: в деле как избавиться от лагеря. Он мне много говорил, что жизнь наша тяжелая и незнай чем кончится, а «пластинки»-то верны: действительно будут пускать только тех, у которых местность оккупирована немецкими войсками. И так стали с ним горевать: я – казанский, а он – кубанский. Часто мы с ним беседовали, спали тоже рядом. А что касается побега, то он таких же мыслей: тяжело, говорит, будет жить на свете за счет чужой жизни, легче умереть.


Добрый совет моего собеседника

Знакомый мой Шура мне и говорит: «Я слышал, что будут записывать украинцев, с тем чтобы их отпускать на родину. Давай и мы будем украинцами». Но это не совсем просто: надо хорошо знать свое место жительства. А где взять точные адреса? Он говорит: «У меня есть адрес. Хочешь, я тебе его дам?» Таким путем и дал мне адрес: «Винницкая область, Песчанский район, село Козловка». «Также надо предусмотреть, – говорит он, – что могут спросить: «Какое рядочное село?» И ты должен знать, как действительно настоящий житель той местности». Так и решили. Всеми ночами я изучаю новое местожительство, где и сроду не был. «Ну, – говорит он, – давай, Васыль, я тебя проверю, хорошо ли ты всё знаешь и помнишь». Я ему отвечаю, и также рядочные села, и что «неподалеку протекает речка», и так далее. Ведь немцы будут смотреть по карте, надо хорошо знать свою местность.


Наступает новый страх

Страх заключается в том, что надо обмануть фашистов. А что касается обмана, то мы хорошо знаем: за малейший обман угрожает смерть. Но мы твердо решили: должен быть какой-то конец, чтобы избавиться от мучительной жизни. Смерть – так пусть будет смерть, зато за нас никто не будет страдать, не то что побег.

Вскоре на утренней проверке действительно нам объявили через переводчика: «Украинцы – выходите в сторону! Также белорусы, латвийцы, эстонцы…». Короче говоря, назвали все местности, где властвует немецкая свора. Таким образом, много нашего брата оказалось. Остальных обратно загнали в лагерь. Тогда выходит немецкий офицер из органа Гестапо и стал говорить: «Будем пускать на родину, где существует наша власть. Но учтите, если из вас окажутся ложные украинцы – то есть те, которые хотят избавиться от лагеря, а потом будут партизанничать! Хорошо подумайте. Пока не поздно – выйдите из строя и будете безнаказанны. А если кто думает обманным путем получить наш документ – тем будет смерть через повешение. Выйдите, пока не поздно. Всё равно эти люди обнаружатся! Подумайте!» После такого страшного выступления, действительно, некоторые не выдержали и один за другим стали уходить из строя. Но мы решили: стоять до конца – что будет, что Бог даст. Как говорится, «Бог не выдаст – свинья не съест».

Нас тут же из лагеря Ивановка погнали в Крым. Путь был длинный и тяжелый. За всю ту дорогу можно было сойти с ума. Что касается питания – то, конечно, никакого нет. Страшный голод – вспомнить и то тяжело. Нас с Шурой тяготил не только голод, а еще то, что мы назвали себя украинцами. А ведь это обман. Что же будет за обман? Мучительная смерть. Как бы ни было трудно, но порой всё равно не хотелось умирать, а хотелось дожить до конца и хоть немного пожить на белом свете.


Прибыли в город Армянск

Опять крымская территория и тот же город, где впервые встретили голодную жизнь.

Там в лагере военнопленных уже были люди, подготовленные к освобождению, – те, которые настоящие украинцы. Они жизнерадостные, их можно по лицу определить. И так же можно определить ложных украинцев: они ходят «как что потеряли». Да, кому радость, а кому новый страх.

Всех сосредоточили вместе, и опять офицер Гестапо стал выступать: о том, что нам предстоит новый путь по Украине – в село Каланчак, где и будут украинцы получать немецкие паспорта и пойдут на свою родину. «Но учтите: если среди вас окажутся ложные украинцы, то они получат по заслугам – смерть через повешение».

Может быть, я и не могу до полного понятия довести, как же было тяжело на душе. Ночами спать не могли, а всё в голове те фашисты, и смотрят на нас зверем.


Путь по Украине

За такие бесконечные походы некоторые не выдержали и погибли. А для нас приближается то время, когда будет решено – нам жизнь или смерть. Своими ногами идем и не знаем, к чему мы придем. Что они будут спрашивать? А если спутаешься в чем-либо, то что можно ждать? Да и разговор-то у нас не украинский, нас сразу можно узнать. «Как быть? Может, те правы и окажутся счастливыми, которые всё же вышли из строя?» Нет слов, как трудно было идти по украинской земле: голодные – ноги еле-еле передвигаешь – и еще бесконечные мысли об освобождении из плена, из тех проклятых лагерей, где сотни остались нашего брата навсегда, погибли и не заслужили перед Родиной никакой почести.

И опять хочется сказать о доброте украинского народа. Мирные жители, зная о том, как сильно голодают военнопленные, организованным путем вывозили на дороги, где мы следовали, какие-нибудь продукты: вареный картофель, кукурузу, хлеб, – кто что мог, то и давали для спасения нашей души.


Вареники

Одна пожилого возраста гражданка приготовила большой противень вареников. А что такое вареники – это значит как маленькие пирожки с творогом и, конечно, хорошо пропитанные в масле. И когда подошла она к колонне, то просила конвоира, чтобы тот разрешил подать пленным. Немец разрешил. А тут на нее уже давно поглядывали: как бы угодить и успеть схватить ее гостинца. Как кинулись к этой старушке и чуть ее не измяли, всё у нее вышибли и всё перемяли в земле, и никто не попользовался по-хорошему. Конечно, еще есть наглые люди, которые способны отнять у своего же товарища.


Прибыли в село Каланчак

В Каланчаке был крупный лагерь пленных. Там положение было не лучше нашего: норма та же, условия тоже похожие на наши, спали прямо на земле, как скотина. Этот лагерь теперь был разделен на две половины: в одной половине те, которые ждут освобождения, в другой – те, которые ждут, когда закончится война.

Пробыли в Каланчаке около недели. За эти дни мы основательно пали духом, да и физически мы были как живые скелеты. Осталось упасть и закрыть глаза, чтобы не видеть белый свет, а особенно фашистские хари, которые «готовы лопнуть от жира».

Подходят последние дни лагерной жизни. Если не выпустят на свободу, то за обман нас всё равно в живых не оставят. Сердце бьется, как будто что-то совершил, какое-то преступление. Хотя бы быстрее был конец, какой-никакой.

Оказалось, что мы были в ожидании, когда прибудут из Германии паспорта и специальные люди из числа Гестапо СС.

За день до освобождения из лагеря нас установили в строй. Вокруг – прибывшие фашисты, на которых и страшно посмотреть: ужасно строгая форма одежды, высокие фуражки со знаком Гестапо, на рукаве мундира – фашистский знак, сапоги как жар блестят. Все они не рядовые, а офицерского состава.

А что касается нашего брата, то мы были как самые замызганные нищие по сравнению с ними. Ведь я пишу без особой украски, да что тут украшать: из всех рассказов ясно, что в плену, в лагере военнопленных, мы находились долгое время (а я – более восьми месяцев), и за это время ни разу не стриглись, не брились, не умывались, не то чтобы помыться в бане. Вся одежда подносилась, некоторые солдаты ходили в обуви с закрученной проволокой, ботинки разувать было нельзя, так как потом портянки не соберешь: они сгнивали на ногах. Если бы показать какому-то человеку, который никогда не видел подобных трудностей, то он бы, наверно, сошел с ума, или бы ему приключилась болезнь от страха. Слёзно было смотреть на нашего брата.

Перед строем все те фашисты встали и смотрят, некоторые с фотоаппаратами и щелкали, заснимали нас. Какой-то крупный их офицер стал вести свою речь, на русском языке. Он говорил: «Если кто окажется ложный украинец, то получит по заслугам – немедленную смерть через повешение или же смертельные «розги». (Розги – это избиение специальными плетями.) Помните! Наша немецко-фашистская власть не терпит никаких обманов! Последний раз вас предупреждаем, что если есть среди вас не украинцы, а из тех областей, где нет немецкой власти, то немедленно выходите пока не поздно – будете безнаказанны. Берегите свою жизнь: скоро война закончится и всех будем освобождать из лагерей». После такого предупреждения некоторые не выдержали и стали выходить из строя, их тут же перевели в другое отделение, где люди из краев, далеких от войны.


Подходят последние часы лагерной жизни

На следующее утро нас построили на территории двора. Посередине были поставлены в ряд несколько столов, покрытых белыми скатертями. За столами уже уселись фашисты, как поганые грибы мухоморы (а их можно назвать «людоморы»), перед ними – раскрытые карты Украины, они готовы принимать нашего брата. По обеим сторонам стола стоят вооруженные немцы; на длинной скамье уселись жандармы, целый ряд палачей с плетями в руках; еще немного дальше – установлены вешальцы.

Во весь двор нас построили в ряд по цепочке, расстоянием друг от друга примерно по четыре метра – чтобы мы друг с другом не имели возможности разговаривать. Вдоль строя ходят полицейские с палками, строго смотрят за каждым нашим движением.

Погода стояла благоприятная: утренний легкий морозец майских дней. Вся эта необычная обстановка во дворе лагеря нас очень тяготила. И хотя мы ничего не ели в тот день – можно сказать, что и не хотелось. Последние часы лагерной жизни подходят ближе – но какими они будут? Никто не знает. Или же свободная жизнь – выпустят нас из лагеря, или же будет смерть – за обман немецких властей. Вот какая подходила страшная минута нашей жизни! Сердце было наполнено горькими слезами: достаточно, кажется, чуть-чуть обидеть – и тогда, наверное, и не сможешь прекратить свое рыдание.

Как-то я оглянулся назад, смотрю – а сзади меня, в нескольких метрах, стоит мой знакомый Шура. Он мне говорит: «Василий, стой и назад не оглядывайся: за нами следят. Особо-то не будь печальным, а представь себе: мы как будто действительно идем домой. Повтори тихо свой адрес и с ответом не спеши. Не растеряйся, смотри. Скоро будет конец нашей лагерной жизни, дай Бог в пользу нашу, чтобы выбраться нам отсюда. Смотри, не забывай Бога – всё будет хорошо».

После наставления моего друга у меня действительно настроение стало лучше, несмотря на то, что все жилки во мне трепещут, даже веко левого глаза стало без конца моргать. Но что будет – то и будь. Когда-то всё равно нам умирать (а ведь, наверно, все уже умерли те, с которыми пришлось мне попасть в плен). Порой вспоминаю свой сон, который приснился мне, когда я был в смертельной камере. Но кто его знает: сон есть сон, а что касается страха – то это всё на глазах, да и фашистскую жестокость мы за это время повидали.


Гестапо приступает к своей работе

Впереди меня стоят три человека. Подходят по одному к столу. Фашисты что-то спрашивают – нам, конечно, не слышно – и смотрят по карте. Два человека прошли благополучно, но всё же долго их спрашивали. Подходит третий человек, он же – идущий впереди меня. Сердце мое, кажется, совсем замирает: то часто стучит, то вообще мертвое делается, – но себе без конца внушаю мужество.

И вдруг появляется новый ужас перед моими глазами. Впереди идущий оказался ложным украинцем: он, видимо, не смог назвать рядочные селения. Поднялся такой крик за столом! Один кричит: «Ты хочешь партизанить! Подрывать немецкие машины, поезда! Убивать наших солдат!» Другой кричит во всё горло: «Алес! Капут, алес капут!» (Это значит: «Нужно убивать!») Третий голос кричит: «Нихт капут! 25 розгов ап!» Нетрудно представить, какое положение было у этого солдата, какой был его вид – как белое полотно, вот-вот упадет от страха, он, бедный, уже без всякого сознания, он уже, наверное, ничего не помнит. Подбегают те, которые сидели в стороне с плетями, – и как собаки голодные с жадностью хотят схватить эту бедную полумертвую душонку. Крик за столом успокоился: видимо, всё же решили 25 розгов, это значит – столько ударов плетями. Плети, конечно, не то чтобы как ремень – нет, они специальные витые: в середину вплетается наподобие стальной колючей проволоки. Такие удары редко кто может вынести. Когда подбежали палачи, то один из них крикнул: «Раздевайся, сволочь!» Бедный солдат по армейской сноровке быстро разделся и побросал всё в кучу, упал лицом вниз на том месте, где стоял. В присутствии всех фашистские злодеи стали наносить физические удары, а один из них считал вслух. Все пленные стояли ни живы ни мертвы и со слезами на глазах.

Да, я, конечно, не могу, надо признаться, жизнеподобно описать этот случай и как-то получше довести до сознания читателя. А желательно бы. Кто будет читать – хоть немного бы приостановился над этим рассказом. Ведь у этого бедного солдата где-то есть родители, и они проливают слезы по нему, без конца заглядывают в почтовый ящик в ожидании письма. И если бы видели, что с ним происходит, то наверняка бы сделались умалишенными или же получили разрыв сердца.

После жестоких фашистских ударов подняться он не мог. Где лежал – вся земля была смочена кровью. Немец из-за стола дал приказ полиции: «Ап! Темница! Ап! Ап!» – и показал рукой в ту сторону, где была расположена темница. Полицейские потащили того волоком. И так он вошел в сознание или нет – неизвестно. Да нам было не до него: сами готовились к этому.


Итак, прекращается мое дыхание

«Следующий!» – было произнесено слово из застолья*. Значит, очередь моя, надо идти к фашистскому столу. Но ноги почти не шагают, язык как будто прирос к зубам, рот тоже – откроется или нет, даже не уверен. Слышу сзади слова моего товарища: «Иди, Василий, с Богом, набирай мужество. Скоро будет конец, не падай духом. Ясно?» Я как будто всё это не слышал, не оглянулся назад, поскольку этого делать нельзя. Набираю терпения, а самого как ветром качает со стороны в сторону. В голове мысли: «Вот и подошел к концу. А какой будет конец – пока неизвестно».

Русский переводчик записывает фамилию, имя, отчество. Вот тут и родилась моя другая фамилия – Осипенко. Отвечаю: «Осипенко Василий Петрович». Спрашивают: «Место жительства твое?» Я отвечаю: «Винницкая область, Песчанский район, село Козловка». Сидящие офицеры Гестапо строго смотрят по карте, которая раскрыта перед ними. Наступает новый страх: фашисты не находят на карте село-деревню Козловка. Сами собой говорят, что «нихт Козловка, нихт Козловка». Тут меня буквально как парализовало, действительно замирает во мне дыхание. Как тяжело было стоять! Вот-вот, думаю, не устою, упаду. Да, а ведь правда, в какой-то песне есть такие слова: «…А до смерти четыре шага…». Так вот, я и подошел к самой смерти, прошел действительно четыре шага. Сейчас брызнут слезы, губы уже трясутся от горького моего дыхания. Хочется перед смертью своей сказать: «Мама! Милая моя мама! Прощай! Напрасно ждешь ты меня. Милые мои тятя и мама! Прощайте! Целую я вас! Ваш Василий».

Фашисты начинают смотреть на меня зверем: «Нихт Козловка! Нихт, нихт». Тогда я, действительно как перед смертью, стал быть смелее. Говорю: «Ну как же нет, когда я там проживал до армии!» И назвал еще рядочные села. Тогда фашисты говорят: «А, а, а, кляйн! Кляйн, кляйн Козловка». Слово «кляйн» значит «маленькая». Тогда я как бы оживел, говорю: «Да, да, маленькая деревня». Кроме Козловки я еще рассказал о семи деревнях. Тогда они смотрят на меня и говорят между собою: «Я, я, я, – это значит по-ихнему «да, да, да». – Это точный украинец. Ап! В сторону». Значит – «иди в сторону». Вот только тогда я стал дышать на полную грудь. Ну, думаю, опасность миновала. Слава Богу.

Так же спокойно прошел и мой наставник Шура. Всех тех, которые проходили регистрацию, отводили в сторону, за отдельный забор.


* Зд.: все сидящие за большим общим столом (прим. ред.).


И наконец-то мы выбрались из лагерей военнопленных

В этот же день после такой строгой регистрации нам заготовили паспорта. А пока мы находились в отдельном помещении – в ожидании, что скоро нас позовут, выдадут паспорта и пустят на родину. Такая утешительная радость! Но мы с Шурой также думаем: «А куда мы пойдем? Всюду немецкая власть, рано или поздно нас всё равно где-то застопорят». Но в первую очередь хотя бы досыта поесть, пойти по сбору милостыньки. Ведь мне когда-то подавали хорошо, и тут тоже Украина, кто-то да подаст кусочек хлебушка.

Вскоре всех позвали обратно к тем самым столам.

Вот сейчас мы получим паспорта и будем на свободе. Но почему-то не верится, всё это происходит как во сне.

Перед столами нас выстроили по обычной армейской обстановке и стали вызывать по фамилии. Называют меня: «Осипенко Василий Петрович!» Кругом стояла мертвая тишина, в том числе и я – стоял и молчал. Снова повторяют: «Осипенко! Осипенко! Есть такой? Или нет?!» Действительно, что уж значит не своя фамилия: так оно и тут сказывается. И вдруг я как бы проснулся и кричу: «Я! Я!» Тогда кто-то из переводчиков закричал: «Уснул чи що?!» Тогда я выхожу из строя, подхожу к столам и говорю: «Болею, плохо слышу», – сам показываю на уши. Тут же переводчик передал мои слова. Тогда немецкий офицер из числа Гестапо говорит: «Кранк? Кранк? Ну, на хаус, на хаус, ап, ап». Это значит, он сказал: «Болеешь, болеешь, ну, домой пойдешь». Да, сам себе думаю: «Какой домой… Если бы я действительно шел домой, то по мне было видно». Но делаю вид, что действительно болею. Получил паспорт и опять встал в строй.

Когда все получили, то главный офицер стал выступать перед нами: «Вы самые счастливые люди, что вас отпускают по домам. Сколько было раньше войн, но пленных отпускали лишь тогда, когда кончатся военные действия. А немецкая власть так вот поступает с вами – отпускает преждевременно в свои родные места. Когда прибудете домой, то немедленно нужно встать на учет согласно данного паспорта. Срок вам – не больше недели. А кто будет долго бродить – тогда обратно можем забрать в лагеря». После его выступления раскрывают широко обе половины ворот. И тогда тот офицер сказал: «Ну, желаю вам удачи в пути! А сейчас с криком «Ура!» – марш!»

Вот тут действительно – откуда и сила взялась – все закричали «Ура! Ура!» и побежали кто как мог. А некоторые падали и опять подымались, кричали «Ура!» и бежали – сами себе не верили. И так вот закончилась наша лагерная жизнь в селе Каланчак.

Первые шаги на свободе

Невозможно передать великую нашу радость в ту пору – что мы среди белого дня на свободе. И это после таких жестоких дней, когда на каждом шагу, в каждую минуту ожидали смерть. Да, нелегко даже говорить и описывать эту тяжесть, которую нам пришлось пережить, а ведь мы отдали свою молодость, которая дается раз в жизни, отдали навсегда.

Самые первые шаги на свободе мы очень спешили. Обгоняя друг друга, вбегали из дома в дом по сбору милостыньки. Кто что может подать, то и брали. Набрали несколько кусочков хлеба. Да, действительно, именно что «кусочков»: никогда люди, подобные нам, не назовут «кусков хлеба», а только так вот – «кусочков». Какими они были дорогими для нас, эти кусочки хлебушка! Прежде чем положить каждый из них в свой мешочек – обязательно его поцелуешь, а потом сердечно поблагодаришь ту хозяечку, которая подала его.

Когда вышли за околицу села, тогда мы особенно почувствовали в себе ощущение вольной жизни. Услышали голоса птиц, которые весело щебетали, радовались наступлению весенних дней. Нам казалось, что они также радуются нашему освобождению из неволи. Все наши братья разошлись по разным дорогам, а мы вот – вдвоем, с моим товарищем Шурой. Он был гораздо постарше меня, и много он мне помог в освобождении на волю.

Вблизи этого села увидели один незначительный бугорок, уже покрытый зеленой травкой. Подошли к этому бугорку и беседовали. Мой коллега говорит: «Да, Василий, а, наверно, этот офицер, который выступал перед нами, правильно сказал, что самые мы счастливые люди – уходим на свободу, а война еще не закончена. Так вот, прежде чем есть эти кусочки, давай поклонимся Богу и вспомним прожитую нашу жизнь, которая уже осталась позади». Так мы и сделали, от такой великой радости и вспоминая страшные прожитые дни, мы трижды сделали земные поклоны и поцеловали этот прекрасный бугорок земли – со слезами и словами: «Милая наша земля Украины, покрой нас на твоих просторах. Да сохрани нас, Господи, на этой земле». Тогда стали кушать свои набранные кусочки хлебушка, которые казались для нас самой прекраснейшей едой с ароматным запахом. Немного отдохнули, ведь нам спешить некуда. Одни спешат как можно быстрее добраться до своего дома, а ведь у нас дома-то нет, и надо над этим опять думать и думать.

Прошли несколько километров от села Колончак. Куда ведет эта дорога – неизвестно. Увидели стог соломы. Мой попутчик говорит: «Айда, Василий, к той вон соломе. Там разденемся донага и хорошенько выколотим своих паразитов, которые выпивают из нас последнюю кровь». Совет очень правильный, ведь нас и ночевать-то никто не пустит таких вшивых, а где-то нам придется ночевать. Можно, конечно, переночевать и в этой соломе, но кроме ночлега нам нужно что-то и покушать. Так и решили: подошли к стогу соломы, разделись и стали вытряхивать вшей. Их было очень много и очень трудно было от них избавиться. Брали пучок соломы и этой соломой терли по одёже, особенно по швам. Сколько могли, столько и вытряхнули. И пошли дальше по украинским просторам. Но мысли в голове бесконечные: «А куда пойдем? Куда будем держать свой путь? Хоть и есть у нас теперь паспорта, но там указано местожительство, куда мы должны следовать».

Увидели какой-то поселок и стали держать свой путь прямо на него. Подошли к этому селу. Какое его название, мы даже и не поинтересовались. В этом селе был какой-то, как видимо, праздник: люди чисто одеты, женщины и дети сидели на скамеечках возле домов. Мы подошли к ним, чтобы попросить милостыньку. Они как увидели нас – тут же окружили, стали выносить из своих домов кто что может. Мы выбрали удобное место прямо среди улицы и уселись, чтобы покушать. Пока кушали, около нас всё больше и больше собиралось народу. Мы рассказывали о своей пленной жизни, а все наши слушатели сидели вокруг нас со слезами на глазах. Помню, как один малыш побежал в дом и кричит: «Бабуся! Бабуся! Пойдем скорее! Вон там сидят живые шкелеты, выходи быстрее!» Да, видимо, этот малыш был прав, что действительно мы были такие – похожие на скелеты. Одна молодая девушка спрашивает нас: «А у вас воши е?» Мы говорим: «Чего хорошего, а этой гадости хватает. Вот еще никак не можем от них избавиться». Она, конечно, заметила, что они ползали по нас. Хоть мы их и выколачивали в той соломе, но их, казалось, как будто еще больше.


Первый ночлег на свободе

Итак, в этом селе нам посчастливилось хорошо поднажиться кусочками хлебушка. Набрали и вышли за околицу. Время было уже к концу дня. Конечно, можно было и заночевать в этом селе, но постеснялись из-за этих проклятых вшей.

Прошли несколько километров. Опять увидели на поле подобную солому. В ней-то и был наш первый ночлег. Ночи стояли еще холодные, даже небольшие заморозки, но для нас это было не страшно. Мы хорошо зарылись в солому и почти всю ночь вели разговоры о планах в дальнейшей нашей жизни. Да, свобода-то она свобода, но дан недельный срок прийти на свое местожительство. Долго бродить нельзя – об этом мы предупреждены. Мой собеседник говорит: «Ну, как ты, Василий, думаешь?» Я говорю: «Вот где-то бы нам устроиться на работу, в каком-нибудь колхозе. Работу я люблю. А там – как Бог даст. Может, скоро закончится война, потом видно будет». Он говорит: «Вот это правильно, что действительно – как Бог даст. «Без Бога не до порога», так старые люди говорят. Помнишь, когда ты стоял перед фашистами, где шла регистрация? Ты был как белое полотно, а я стоял позади тебя и без конца творил молитву, чтобы ты не спутался перед ними. И так всё благополучно прошло. Ясно?» Тогда я от радости своей и говорю: «Ой, какое тебе спасибо, Шура! Тебя, наверно, Бог послал ко мне. Ведь я-то тоже признаю Бога». – «А давно ты стал верить в Бога?» – «С самого детства». – «Тогда ты молодец. Помни мои слова: какие бы трудности ни были, всё равно обойдутся благополучно, только верь в Бога. В поле будем жить – и волки нас не тронут, стрелять будут в тебя – а не попадут. Конечно, другому скажешь – он надсмеется, а сам пустой как барабан. Вот такие-то и остались в лагере, которые не признают Бога. И помнишь, когда немцы угрожали, сколько человек вышли из строя? Значит, им не быть на воле, они не призывали на помощь Бога, и нервы у них не выдержали».

И так, в таком приятном разговоре всю почти ночь мы и провели. А сами нет-нет – да и обратно за свои кусочки, так как сразу досыта поесть-то было опасно. И таким путем первую ночь мы провели в великой радости, спали как в родном доме и на хорошей постели.


Второй день на свободе

Наступило утро. Все свои пожитки поели, настроение бодрое. Смотрим кругом: поля да поля, и конца-края нет. Шура говорит: «Ну что, Василий, давай снова делать «баню». Я говорю: «Обязательно, а то опять будут ползать по нас вши и кто-нибудь спросит: «А у вас воши е?» Так и решили. Разделись и хорошо выколачивали своих лагерных паразитов. Силы уже у нас появилось побольше, ведь почти всю ночь жевали свои добрые кусочки. И так собрались и снова пошли дальше, куда ведет дорога.

Долго шли до другого селения, так что уже проголодались. Нашли большую лужицу водички и хорошо ею подкрепились. Через некоторое время появилось вдалеке какое-то село, и стали свой путь держать на него. Ходили мы, конечно, еще очень медленно. Во второй половине дня, наконец, пришли. Нас тоже там встретили неплохо. А что касается ночлега, то надо обязательно явиться к старосте села: куда он направит – в тот дом и идти, да и проверит документы. Местные жители говорили, что «все предупреждены: на ночь никого не пускать. А кто пустит кого и узнают из полиции – то дают 10 розгов». Везде и всюду царила немецкая палочная дисциплина. Во всех селах были полицейские, староста, комендант из числа жителей и немецкий жандарм. Поэтому мы направились к старосте, чтобы нас устроили где-то на ночлег. Не всегда же нам спать в соломе, да и ее близко-то не бывает. Староста хорошо посмотрел наши паспорта и дал указание: «Зарегистрировать и устроить на ночлег». Полицейские повели нас: одного в один дом, а другого – через два дома дальше. Всё это нам понятно, так как нам нет доверия.


Добрая хозяйка

Когда меня привели к одной хозяйке на ночлег, то оказалось, что эта старушка была особо добрая. Спрашивала о нашей жизни в лагерях, душевно выслушивала и удивлялась. Также интересовалась о моих родителях и очень сердечно сочувствовала, что они обо мне ничего не знают, где я нахожусь. Приготовила хороший ужин, для меня это было великим праздником. А когда пришла пора ложиться спать, я ей говорю: «Мне вот что-нибудь бросьте на пол – я и тут усну». Она говорит: «Ни в коем случае. Ты и так намучился в лагерях, да еще тут будешь лежать на полу. Я сама лучше лягу на пол, а ты вот на кровать, и никаких разговоров». Тогда я признался, что мы, мол, еще не избавились полностью от вшей. Она говорит: «Ну и пусть будут и вши, пусть и для нас будет какая-то малейшая трудность. Вы такие трудности имели не по своей воле. А мы живем пока – слава Богу, земелька нас годует (то есть «кормит»). Так что, Васыль, ложись вот на мою кровать и спи как дома». Да, как бы я не хотел ложиться на хорошую постель, но хозяйка так и заставила. Спал, конечно, очень беспокойно, чувствовал себя очень стеснительно из-за этих вшей. Утром проснулся раньше хозяйки и смотрю – своим глазам не верю – простынь-то стала пестрая: такое множество насекомых на белой материи – это, надо сказать, великий страх. И откуда им взяться? Ведь мы дважды их выколачивали в той соломе. Я как увидел – и быстро стал собираться, а постель каким-то одеялом покрыл и простынь ту скомкал в кучу, чтобы паразиты не расползлись повсюду.

Хозяйка тоже стала вставать и готовить мне завтрак. А я от стеснения стараюсь быстрее бежать. Она говорит: «Вот зараз покушаешь и пидешь». А я отвечаю, что «не привык так рано кушать-то, спасибо. А то товарищ мой будет меня ждать». Она опять говорит: «Да вин гукнет». (Значит, «крикнет»). Но я от своей чрезвычайной скромности всё же пошел из ее хаты. Она кой-что дала мне в дорогу покушать, я её поблагодарил за всё доброе. Пошел к тому дому, где ночевал мой попутчик, и его ожидал, когда он выйдет. Вышел мой товарищ, и снова мы направились в путь – но неизвестно куда.


Крупное село Черненко

И так мы ходили из одной деревни в другую, и всё указанное время истекло. А ведь надо где-то устроиться на постоянное местожительство, иначе можем получить неприятность за бродячую жизнь.

Дошли до села Черненко. Еще не входили в него, сели отдыхать у околицы. Майские дни пригревали нас, да не только нас, а и всю природу. Это село утопало в садах: целые гектары виноградника и большое количество различных фруктовых деревьев. Таких красивых садов нам еще не приходилось видеть на своем пути.

Через некоторое время к нам стали подходить сначала малолетние дети, потом женщины, старые и молодые. Осыпа ли нас вопросами – успевай только отвечать, очень нам сочувствовали о нашей тяжелой жизни. Приглашали в село: «Пидэм, кажу, в наше село, мы хоть вас нагодуем, а то, пожалуй, кушать хотите». А мы день ото дня стали смелее, и милостыньку попросить для нас ничего не составляло. Пошли в село. Нас стали кормить, прямо на улице. Так же собирались люди и интересовались, кто чем. Одни спрашивают: «Далече ли идете?» Другие говорят: «Вы видкиль будете?» Что можно было, то и говорили, а что касается нашего обмана немцев – об этом ни одного слова. Отвечали, что оттуда, как было указано в паспортах наших.

Это село как-то нам понравилось, и мы задумали заночевать в нем. Обычай их нам известен: нужно явиться в управление, где находятся комендант, староста и полицейские. Когда мы явились в управление, то полицейский направил нас в кабинет старосты. Он выслушал нас о том, что мы бы хотели остаться в этом селе жить и работать. Староста был как будто, судя по его взгляду, не против. Встал из-за стола и повел к коменданту села. Комендант – из числа местных жителей, ему подчиняется всё село и вся полиция, он имеет право дать указания за какую-либо провинность – «розги», «избиение человека», и также может помиловать. Староста ему и говорит: «Вот, Иван Сергеевич, веду тебе работников. Эти хлопцы желают у нас в селе жить и работать. Хочешь – побеседуй с ними». Тогда Иван Сергеевич потребовал у нас документы. Мы ему подали, а сами стоим перед ним по обычной армейской дисциплине. Когда он увидел, что мы стоим, предложил сесть. Мы сидим, а сами кругом поглядываем. На видном месте на стене висят жестокие плети с нагайками.

Посмотрел комендант наши паспорта и стал задавать вопросы: «Почему не хотите на свое местожительство?» Мы отвечаем: «Узнали через близких людей: у нас там никого в живых-то не осталось, все погибли во время сильных боев. Чего пойдем туда – только расстраиваться». А сами сделали такой вид, страшно печальный. Тогда Иван Сергеевич еще раз поглядел на нас и говорит: «Да я, собственно, и не против, но как посмотрит районная жандармерия на это?» Потом посмотрел на старосту. Староста сидел возле него и без конца разглаживал свои усы и лысину, мужик был уже в годах, а ростом был как высокое дерево. «Так что же, товарищ староста, примем, кажу, чи що? Работу им найдем?» Староста отвечает: «Да работы-то у нас много, кажу, тилько нэ ленысь робыты». Тогда Иван Сергеевич нам говорит: «Так вот что, хлопцы: вначале нужно прописаться, встать на учет в районе, тогда мы вас примем в свое село. Это нужно вам явиться в районный городок Каховка, в главную жандармерию». Мы немного осмелились и говорим ему: «Иван Сергеевич, а вы – хорошо было бы для нас – что-нибудь написали. А то там с нами и не будут разговаривать. Тем более пленные. Люди, конечно, всякие бывают, но нас что-то недолюбливают». Тогда Иван Сергеевич как-то с оживлением взял листок бумаги и стал писать. А может быть, что мы его назвали по имени-отчеству, ему и стало приятно на душе. Написал свою писулю и поставил штамп с фашистским знаком, подает нам: «Вот, пожалуйста. Как пропишетесь, тогда зайдете ко мне». Мы, конечно, его поблагодарили и говорим: «Иван Сергеевич, мы это пойдем завтра, а вот сегодня нам нужно заночевать где-то в вашем селе». И так он распорядился, дав указания полицейским: «Одного устройте там-то, а другого – вот, примерно, к бабе Петушихе: они живут вдвоем с дедом, им не будет скучно», – и немного улыбнулся. Так полицейские и сделали: моего друга повели на один край деревни, а меня – на другой край деревни, вот именно что к бабе Петушихе, которую так звали по прозвищу.


У бабы Петушихи

Оказывается, что фамилия им Петуховы, а по деревенскому прозвищу их зовут дед Петух и баба Петушиха. Но больше всего славилась баба Петушиха, и в доме-то всю власть держала именно она. Деда почти и ни за что считала, да и дед был по сравнению с ней уже гораздо дряхлее, кое-как ходил и дела домашние делал с великим трудом и с отдыхом. Было у них хозяйство: корова, куры и большой огород.

Когда меня привели к ним, я с ними познакомился. Долго мы сидели и рассуждали, баба Петушиха уж очень-то любила поговорить. Она спрашивала, как мы жили в лагерях, и очень сочувствовала нашей жизни. Я в этот же день стал им помогать по хозяйству: качать воду из колодца, чистить у коровы сарай, подметать двор, убирать навоз и так далее. Конечно, в своем хозяйстве дела всегда бывают, а для меня эти дела не страшны: я ведь парень деревенский, всю эту работу очень люблю.

Баба Петушиха меня хорошо покормила: суп мясной, каша была пшенная молочная. Одним словом, я как в рай попал, ем и глазам не верю, всё происходит как во сне. Баба Петушиха сказала: «Смотри, Васыль, если пропишетесь в наше село, то приходи прямо к нам и будешь у нас жить. У нас с дидом тоже был сыночек Васыль, но погиб на фронте». После этого она тут же подняла свой фартук и стала вытирать слезы на глазах. Вначале плакала тихо, а потом стала всё громче да громче. Смотрю на нее – и действительно мне стало жалко ее, как свою мать. Дед лежал на кровати и тоже, слышу, хмызгает носом, плачет и приговаривает: «Ой, Васыль ты мой Васыль, не дождался я тебя и помощи твоей». И так оба расплакались, в доме получились как похороны. Глядя на них и у меня полились слезы, и все втроем сидим и плачем. Я плачу потому, что где-то бедная моя мать также обливается слезами и не знает о моей жизни, уже давно, наверное, считает погибшим. Последнее письмо послал я с Одесского фронта, уже проходит около года, и она не знает обо мне ничего, где я находился. И хорошо, что не знает, а если бы знала, то она не перенесла бы эту тяжесть мучительной моей жизни.

И вот подходит дело к ночи. Баба Петушиха подготовила мне постель, и даже в отдельной комнате, или же как в задней. А в передней они сами находились. Уснул я крепким сном. Проснулся раньше бабы. Было, но не так много на моей постели вшей, и я их хорошенько вытряхнул. И стал заниматься по хозяйству во дворе. Когда баба Петушиха встала доить корову, у меня уже было везде чисто подметено. Она как увидела, так и ахнула, говорит: «Ой, Васыль, чи не спал, чи що? Зачем так рано встал? Спи да спи, кажу». Я ей говорю: «Да я уже выспался, не хочу больше». А сам думаю: я ведь встал из-за этих проклятых вшей, а то и до сих пор бы спал. Через некоторое время встал и дед, посмотрел – а во дворе чистота, «иголку потерянную найдешь». Дед от удовольствия даже прослезился и стал благодарить меня, готов поцеловать – вот какой он был довольный. Баба Петушиха тут вскоре стала звать меня: «Васыль! Пидем, кажу, снидать». Это значит «завтракать». Тут она мне и молока налила большой бокал. Я хорошо покушал и поблагодарил их. Потом заходит ко мне мой попутчик Шура и говорит: «Ну как ты, Василий, не передумал пойти в Гестапо?» Я говорю: «Страшновато, а идти надо. Пойдем. Что Бог даст, то и будет». И тут же баба Петушиха сказала: «Айда, идите, кажу, с Богом, да и быстрее возвращайтесь».


Наш путь в каховскую жандармерию

Расстояние от Черненко до Каховки я не помню, но были мы весь день в дороге. Этот путь являлся для нас печальным и, надо сказать, опасным. Стоит ожидать разные вопросы: почему мы не следуем к назначенному месту жительства? Тут надо готовить ответ. Да и вполне понятно, что там тоже сидят не дураки, обмануть их трудно, а если они заметят что-либо, то туго нам придется. В лучшем случае могут отпороть плетями и обратно отправят в лагерь военнопленных. Всё мы, конечно, передумали уже давно, но когда-никогда – а где-то нужно нам прописаться и устроиться работать. Сами себя успокаиваем: а может быть, это последний наш страх, а потом всё будет хорошо, будем досыта кушать, да и работы-то мы не боимся.

Видим, появляется уже город. Хочется побыстрее закончить прописку и жить спокойно. А ноги почти не шагают: как вспомнишь это проклятое Гестапо – и идешь как на расстрел.

Погода стояла уже теплая, начало июня-месяца, кругом зелено, трава, цветы, птички поют на разные голоса. Всё это хорошо, а самое главное – что мы уже с голодом расстались, хоть незнай, надолго или накоротко.

Облюбовали хорошее местечко и решили отдохнуть – не от ходьбы, а от моральной усталости. Немного перекусили, что нам дала на дорогу баба Петушиха, и пошли в город Каховку. Как бы ни было страшно, а ведь всё равно нужна прописка: без прописки нигде нас не примут на работу, да и бродячая жизнь тоже к хорошему не приведет – ходить по селам по деревням собирать кусочки хлебушка.


Материнские слёзы

Доходим до окраины города. Смотрим – одна пожилая женщина быстрыми шагами идет прямо на нас, вся в слезах, и сквозь слезы что-то приговаривает. Вдруг как сохватила она меня за шею и давай целовать, и плачет, и причитает: «Ой, милый мой сыночек, какими ты путями пришел?! Я так по тебе страдала, сколько слез я пролила! Ой, родной ты мой, дорогой ты мой, золотой ты мой, как ты это пришел?! Я плакала днями и ночами по тебе...» и т. д. Представьте себе, как только она плакала! Невозможно передать. Я ведь не писатель, я не могу порой всё так красиво и доходчиво описать. Тем более рассказать про эти горькие материнские слезы.

Мы вдвоем с товарищем тоже не смогли удержаться от слез. Хорошо знаем, что она ошиблась, что она днями и ночами всё думала о своем сыне и так ей показалось, что это он. На крик этой матери сбежались другие люди и смотрят на нас. Не поймут, в чем дело, но видят, что мы все в слезах. Потом я осмелился и говорю: «Дорогая мамаша, успокойся, ты ведь ошиблась. Вот как бывает. Ну ничего, ты своими слезами обязательно его сбережешь. Не плачь, успокойся. Я совсем чужой и очень дальний, послушай меня». Тогда только наша бабушка постепенно стала успокаиваться. Смотрит на меня и говорит: «Ой, как это со мной получилось? Я даже и не помню, как я подошла к вам. Простите меня, Христа ради, старую дуру. А всё же очень ты похож на моего сыночка. Тогда пидем хоть в хату мою, я вас зараз нагодую («накормлю»)». Но мы, конечно, были уж не голодные и в ее хату не пошли, как бы она ни приглашала. Мы ей говорим: «Спасибо, спасибо. Ты вот, бабусенька, лучше бы пожелала нам удачи: мы идем на прописку в жандармерию, – кто знает, как они на нас посмотрят?» – «А вы в якую деревню? Или виткиля будете?» – «Мы сами-то издалека, а вот хотим прописаться в село Черненко и там будем жить и работать. Да и нам сейчас некогда, мы спешим. До свидания, бабусенька, дай Бог тебе встретить своего сына». Тогда она говорит: «Ой, милые мои, дай Господи вам удачи во всем, помоги вам Господи». Мы ей говорим: «Вот за это-то большое спасибо». Таким путем мы с нею распростились.


В каховской жандармерии

Доходим до центра города, где и была расположена эта самая проклятая «человекобойня» – жандармерия. Навстречу нам идут жители города и почему-то очень печальные, мрачные, даже некоторые со слезами на глазах. Почему? В чем дело? Одна гражданка шла даже вслух плакала. Мы ее пытались спросить: «Что, мол, у вас случилось? Почему Вы плачете?» Она нам не смогла ответить из-за своих горьких слез, только сказала: «Зараз сами побачите, что тут робытся». Прошли еще немного по направлению к назначенному месту. Смотрим – кучка народа, все стоят очень печальные и без конца вытирают слезы. Подходим к этим людям и увидели: на дереве висящую молодую девушку. И возле нее написано на дощечке: «Так будет каждому, кто будет обманывать и вредить немецкой освободительной армии». Якобы та девушка была замешана в партизанских делах. И возле висящего трупа ходит взад-вперед немецкий часовой. Как эта обстановка жутко действует на нервную систему человека!

«Да, Шура, напрасно мы сегодня и пришли: они сейчас как звери разъяренные, такое дело они сегодня совершили». Тут одна женщина услышала наш разговор и говорит: «Так это не сегодни они зробыли – три дня уж як прошло. А ее родители сидят в темнице, они, наверное, и не знают об этом». Мой товарищ подумал-подумал и говорит мне: «Пойдем вот туда немного в сторону». Отошли в сторону от многолюдия, Шура и говорит: «А как ты думаешь? Что же теперь делать? Обратно идти да и не спать ночами?» А я ему говорю: «Нет, пойдем в Гестапо. Что, потом* , Бог нам даст, то и будет. Хотя, кто знает, а может, мы и сами пришли вплотную к своей смерти. Нам хорошо известно, как они поступают за малейший обман». Тогда мой собеседник говорит: «Нам всё же пожелали удачи: баба Петушиха и та женщина, которая сильно плакала. Давай еще мы с тобой помолимся Богу». Так и сделали: прямо на улице помолились Богу и пошли в жандармерию.

Конечно, всё у нас обдумано, что надо говорить и как отвечать на вопросы Гестапо. Подходим к самому зданию. Тут, конечно, немецкая охрана нас задержала. Мы объяснили, по какому делу идем. Тогда один из немцев пошел узнать: что, мол, можно пустить нас или нет? Через несколько минут выходит и говорит: «Ап, ап, ком хир». Мы поняли, что он приглашает пройти в кабинет. Набрались терпения и мужества, и пошли в кабинет.

Вошли, сняли головные уборы и подаем ту записку, которую писал Иван Сергеевич, комендант села Черненко. Главный из Гестапо взял и передал ее своему переводчику, тот быстро прочитал и всё ему доложил: что нас не против принять на работу в село Черненко. Тогда немец нас спрашивает по одному: «Почему ты не хочешь на свою родину?» Я говорю: «Мы вот через одних знакомых узнали, что во время бомбежки наш дом разбит и родители мои погибли. Что мне там делать? Буду жить и работать в этом селе». А у самого хлынул поток слез, и слов сказать не могу. «Да у меня т-т-тута е-есть дальние р-родные, так и буду жить». Переводчик всё до слова передал гестапо. Тот смотрит на меня и говорит: «Где твой папир?» Это значит «паспорт». Я вынимаю и быстро подаю ему свой паспорт. Гестапо посмотрел на меня, на паспорт и отложил его в сторону. Потом стал спрашивать моего попутчика: «А ты почему не хочешь ехать домой?» Он отвечает: «Я настолько больной, что и до дому-то не смогу добраться, – сам стоит полусогнутым и с палочкой в руках. – Всё равно, где мне умирать, а может, немного поправлюсь на свежем воздухе и тогда пойду на свое местожительство. А может, и оба пойдем вместе. Помогите уж нам, пожалуйста». Так же переводчик все слова передал. Гестапо долго смотрел на нас обоих и на записку, которую мы подали, он ее так и держал в руках. Говорит переводчику: «О, о, это пишет Иван Шергеевич. Гуд-гуд Иван Шергеевич». Мы, конечно, поняли, что он очень хвалит Ивана Сергеевича. Еще бы, ведь тот – продажная сволочь, так и хочется добавить эти слова. Потом берет телефонную трубку и куда-то звонит.

Через минуту приходит еще один офицер. Вошел, поднимает руку кверху и одновременно ударяет каблуком сапога о другой каблук и произносит речь: «Хайль Гитлер!» Такой уж у них был обычай: это хвала и процветание Гитлеру. Без этих слов они ни спать не ложатся, и утром, до начала даже завтрака, они встают в строй и все одновременно поднимают руку вверх и как собаки кричат: «Хайль! Хайль! Хайль Гитлер!» Только после этого они будут вести службу и какие-либо дела.

Гестапо что-то по-немецки сказал вошедшему и подал наши паспорта. Тот быстро повернулся и вышел из кабинета. За это время, пока мы стояли и ждали, видели на стенах, какие только есть плети для избиения людей, и они так и висят, окрашенные человеческой кровью. Через короткое время офицер приносит обратно наши паспорта и кладет на стол перед гестапо. Тот стал тщательно их рассматривать и что-то говорить переводчику. Переводчик выслушал и передал нам: «Так вот. Господин офицер Гестапо разрешил вам временно проживать в селе Черненко, но с условием. Наложен строгий запрет вам, то есть: в вечернее время по селу не ходить, работать с товарищем в отдельных местах, с работы придете – на улицу не выходить. При малейшем замечании полиции к вам будут приняты строгие меры наказания, вплоть до повешения. Ясно?» Мы говорим: «Ясно. Всё будет так, как это требуется». Потом дают нам паспорта и показывают форму запрета: на паспорте – широкая красная полоса, на которой написано «Опасные люди». Взяли паспорта и быстро вышли из этого проклятого помещения, в котором бы век не быть никому.


* В значении «значит», «видимо» (в качестве вводного слова), диалектное слово в просторечии среднего Поволжья, рассмотрено в словаре С.И. Ожегова (прим. ред.)


Обратный путь в село Черненко

Что нас ожидает завтра – мы этого не знаем, но оттого, что уже прописались в это село, у нас появилась какая-то радость душевная. Думаем: «Ну, наши планы понемногу выполняются, слава Богу. Хоть немного поживем на свободе, да и будем кушать досыта, а там снова что Бог даст». Идем и всё посматриваем на свои паспорта. Да, думаем про себя, «опасные люди». Какие мы «опасные»: нас ветром качает, кто знает, а может, и не поправимся, приключится какая-нибудь болезнь, так и погибнем где-нибудь.

Обратный путь был уже гораздо нам легче, чем идти в Гестапо. Невозможно передать, сколько было переживания за эти дни, потом даже ночами всё это снилось – та проклятая форма Гестапо и те звери, которые так много пожирают человеческих душ. На обратном пути хотели зайти к той старушке, которая сильно плакала, но от своих волнений и совсем забыли, да и кушать-то хотелось.

Город Каховка уже далеко позади, идем украинскими полями, кругом зелено, свежий ветер дует нам в лицо. А мы идем и знаем, что именно на свободе, сзади нас нет никого с винтовкой. Действительно – наверное, мы самые счастливые люди, как было сказано при освобождении из лагеря пленных.

Вдруг смотрим: нашу дорогу перебегает заяц. И у нас пошли разные мысли. Шура говорит: «Ну, косой, к чему это ты нам перебежал дорогу? Кто тебя спугнул? И чего это тебе захотелось обязательно перебежать нам дорогу?» А заяц пробежал и спрятался под старым кураем (трава высокая колючая). Тогда я говорю: «Шура, ты отдыхай вот тут, а я пойду посмотрю: где-то неподалеку он спрятался», – и пошел посмотреть, где же он. Стал хорошенько разглядывать возле курая. Смотрю – заяц и в самом деле там прижался к земле и голову спрятал в траву. Я тихонько подошел к нему и схватил его рукой. Как он кричал – уж очень испугался! Я его прижал к себе обеими руками и пошел к своему другу. Шура мой очень удивился, говорит: «Вот здорово: голыми руками поймал такого большого зайца», – и предложил: «Так вот и неси до деревни, а там баба Петушиха сделает жаркое». И пошли мы дальше с зайцем на руках. Потом я говорю: «Нет, Шура, мне его жалко. Он тоже как бы попал в плен и хочет свободной жизни. Отпущу я его, пусть живет». Так и сделал. Посадил его на дорогу, а он, бедный, лежит и, видимо, не верит, что его пустили, потом как пыхнет бежать – и тут же скрылся из виду.

Прошли еще несколько километров. Идем и потихоньку разговариваем о всякой разности. Смотрим – появилась какая-то конная тачанка навстречу нам. Шура говорит: «А ведь, по-моему, это какой-то фашист едет. Давай-ка лучше свернем в сторону, а то кто его знает, что он за человек, будет приставать, чего хорошего». Так и решили: свернули с центральной дороги в сторону и стараемся быстрее отойти подальше. Но конная тачанка приближается, и действительно: какой-то немецкий офицер сидит и так пристально смотрит на нас. А у нас, как у того зайца, и душа уходит в пятки. Сами себя успокаиваем: что, мол, нам бояться? Паспорта есть в кармане да плюс к тому имеем прописку – нечего бояться, страх у нас остался позади, это проклятое Гестапо. Но фашист смотрит и глаз не сводит. Ну, думаем, что-то не так? А может быть, кто-то убежал из лагерей, а им всё равно кого-либо забрать для счета? Что же ему надо? Чего он уставился на нас? Потом слышим: он что-то сказал своему кучеру, тот останавливает лошадей. Всё, обратно какой-то страх нападает на нас. «Да и не зря перебежал нам заяц дорогу, – говорит мой товарищ, – это знай, что какое-то будет известие. Старые люди были неглупые, раз они так и говорили».

Через какую-то минуту немецкий офицер подает свой голос: «Эй! Люский! Ком! Ком хир!» А у нас основательно замирает сердце: «Нажились на свободе. Что можно ждать от фашистов – хорошего нет и не может быть, заберут нас обратно в лагерь, да еще чего хорошего отпорют ни за что». Мы остановились и смотрим на них, а они смотрят на нас. И опять немец стал кричать: «Эй! Люский! Ком хир!» А потом он как бы вспомнил – или ему какой-то дьявол сказал – имя мое. Он тогда стал звать: «Эй, Вашилий! Вашилий! Ком! Ком хир!» Тут мое состояние стало – хоть падай на землю. Мой попутчик говорит: «Айда. Как он может тебя знать, что ты именно Василий? А ведь он будто тебя зовет». Деваться, конечно, некуда, надо идти к ним. А может, он с кем-то путает меня? Кто его знает.

Идем прямо к тачанке. Кони стоят спокойно, а те немцы сидят и ждут нас. Мы идем еще, кажется, тише – короче говоря, как на расстрел, и ноги не шагают. Подходим ближе. Смотрим на того самого офицера, а он нам улыбается. Ну, думаем, что-то происходит как во сне, ничего не понятно. Тогда офицер подает мне руку, здоровается со мною и говорит: «Ты – Вашилий?» Я говорю: «Да, да». И смотрю на него во все глаза, медленно подаю свою худую руку – и узнаю его. Говорю громким голосом: «Шура! Это тот самый комендант, который спас меня от смерти в Бериславской тюрьме! Он мне разрешил выдавать по две порции хлеба и супа!» – и тут же я залился своими слезами – горькими или сладкими, незнай как их назвать. Я потом от всей души стал громким голосом плакать без всякого стеснения. А толком и сказать ничего не могу. Смотрю на него – и стали появляться тоже слезы у этого офицера. Тогда он говорит: «Вы на хаус?» Я говорю: «Я-я» (это значит «да-да»). Он говорит: «Я был на хаус, а теперь – на фронт. Нихт гуд». (Значит – «нехорошо, неохота»). Конечно, он прослезился из-за того, что идет на фронт, да еще, что от его сына нет писем. Так мы поняли с его слов. Я немного успокоился и говорю: «Дай Бог Вам удачи и Вашему сыну тоже дожить до конца войны». Его кучер мог немного переводить ему. И после этого он стал очень довольный – и кивает своей головой в знак благодарности. Безусловно, он подал свою руку и моему товарищу и так же пожелал нам счастливого пути.

Некоторые из читателей могут думать разное обо мне. Но я хочу охарактеризовать именно свои слезы. Если бы каждый, кто будет читать мои рассказы, вдумывался в такие страшные и тяжелые мои жизненные муки, он бы, конечно, понял, к чему были мои слезы при встрече с этим офицером. Вполне понятно для меня, но как могут понять другие? Да кто мы были – ничтожные люди, никто нас и за людей не считал. И как с нами обращались – хуже, чем со скотиной. Ежедневно гибли наши братья. И из моего рассказа под заголовком «Нечаянная радость» видно, что я не был каким-то подхалимом – нет, а действительно всё это происходило (и происходит) именно что «нечаянно». Разве где было слышно, чтобы немец пожалел русского пленного, – конечно нет. Нашего брата были тысячи. А тут немецкий офицер остановил лошадей, подозвал нас к себе и вспомнил имя мое, и подает нам руку, да и к тому же он в высоком чине. А может быть, он по нации был и не немец? Да кто его знает. Или же он был из числа боговерующих, всё делал ради спасения себя и сына. И опять: кто его знает. Хорошо понятно то, что мы являлись врагами друг другу. Но откуда появилась у него такая милость к своему противнику? Всё это никто не может знать. Но мне, конечно, более понятно, чем кому-то. Вот я и хочу сказать: всё это происходило по Божьему промыслу, по Божьей воле. Поэтому-то и лились ручьем мои слезы, что я получал благодать Божью.

И так мы распростились. Конная тачанка уехала далеко от нас, а мы подходили ближе к прописанному месту жительства.

Прибыли в село Черненко

Как только прибыли в село, сразу пошли на свои квартиры. Я направился прямо к бабе Петушихе. Пришел и всё объяснил бабе и деду о своих делах и путях. Баба и дед были очень рады, что у нас всё обошлось благополучно.

На другой день пошли к старосте села, доложили о своей прописке. Он взял наши паспорта и пошел к Ивану Сергеевичу с донесением. Иван Сергеевич был крупный начальник, и его хорошо почитали немцы – за то, что он исправно им работал. Тут же он созвал своих полицейских и про нас им объяснил, что мы являемся опасными людьми и за нами надо вести контроль. Еще раз нас предупредили под расписку, чтобы мы соблюдали режим: после рабочего дня на улицу не выходить, около себя не собирать людей, строго выполнять ту работу, которая будет дана.

Староста посмотрел, что мы уж очень такие «доходные», и говорит: «Я думаю направить их к Кузырьку в садоводческую бригаду, пусть хлопцы там поправятся». Иван Сергеевич мысли старосты поддержал. И так нас устроили в бригаду садоводства, где выращивают виноград, яблоки, груши, абрикосы и так далее. И тут же староста пишет бумагу кладовщику: «Обеспечить продуктами на первое время». Мы взяли это разрешение, поблагодарили и пошли на свои квартиры.

Я пришел к бабе Петушихе и рассказал ей о своей радости – что, мол, пойдем работать в сады, а сейчас надо идти за продуктами. Взял кой-какие мешочки и пошел на продуктовый склад. Получил: 20 кг картофеля, 10 кг муки, 5 кг пшена, 1 литр подсолнечного масла, 2 кг лука. И так я стал все эти продукты таскать к бабе Петушихе. Таскаю – и со слезами: не верится, что так резко изменилась у нас жизнь. Говорю: «Вот, бабуся, это мне дали на месяц. И кладовщик сказал: «Как пройдет месяц – приходите снова прямо на склад». Баба Петушиха тоже стала очень довольная. Спрашивает меня: «Васыль, як тебе готовить: отдельно, чи що?» Я говорю: «Как Вам удобнее, так и делайте». Она говорит: «Мне удобнее вместе, чтобы лишнюю посуду в печку не ставить». Так мы с ней и договорились.


Жизнь в украинском селе

В тот же день баба Петушиха мне предложила: «Васыль, надо тебе сходить в парикмахерскую, да помыться хорошенько». Я говорю: «Надо бы. А у вас в селе есть парикмахерская?» – «Як же не е. Вот, кажу, с дедом и сходите». Так и решили, пошли с дедом, он показал, где находится парикмахерская. Я деду говорю: «А ведь у меня ни копейки денег нет». А дед говорит: «Заплотим* , кажу, ты не беспокойся». И так я сел в кресло у парикмахера. Мужчина был очень добрый, обработал меня как надо и всё интересовался: «Видкиль будешь?» Я ему кой-что рассказал про свою молодую жизнь, он очень мне сочувствовал, даже деньги с нас с дедом не взял, да еще сказал: «Ты, Васыль, як надо будет, так и приходи всегда ко мне и даже не беспокойся, я с тебе денег никогда не возьму: ты такое горе, кажу, перенес, а я еще буду с тебе плату браты. Приходи, кажу, в любое время». Я его, конечно, поблагодарил и говорю ему: «Ну, дай тебе Господи доброго здоровья за твою доброту ко мне». А он тут же отвечает: «Вот это зараз самое главное, дороже всякой платы».

Пришли с дедом домой, а баба сразу говорит: «Вот якый гарный будешь хлопец!» А я и слов не могу сказать, всю дорогу лились у меня слезы: опять благодать Божья. Говорю: «Даже денег с нас не взял».

У бабы Петушихи уже была нагрета вода, да так тепло натоплено! И помылся у них в корыте, так как бани у них нет. После чего баба Петушиха стала угощать обедом. Обед был такой, как у родной матери. Сижу ем, а сам всё глазам не верю.

На следующий день мы с Шурой пошли в садоводческую бригаду к бригадиру Кузырьку. Он принял нас тоже хорошо, так как ему уже староста сказал, что, мол, возьми в свою бригаду обоих пленных. Работы, конечно, в садах хватало: копали, опрыскивали виноградник, пололи. Работы я не боялся, а наоборот, сам спрашивал – что, мол, еще-то делать?

Баба Петушиха кормила всегда хорошо, молока сколько хочешь пей. Семья-то их два человека, да я третий. Так что стал мало-помалу поправляться, во славу Божью. Домашние дела старался всегда делать, деду почти ничего не давал, как в огороде, так и по двору. Даже иногда сам угонял их корову в табун, чтобы облегчить труд хозяйки. Дед и баба были очень довольные моей работой. А мой друг Шура с первых же дней нашел какую-то женщину и, как говорится, поженился, жил тоже неплохо.


* Заплотишь – простореч., устар. вариант слова "заплатишь” (прим. ред.).


Праздник в селе

7-го июля – день рождения* Иоанна Крестителя, в селе считается престольным праздником. Поскольку праздник, то и день у них нерабочий. Баба Петушиха мне предложила: «Васыль, пидешь, кажу, с дедом в церковь, поскольку выходной день, а я буду на кухне робыты». Я говорю: «С удовольствием. Когда-то я с матерью ходил, был еще маленьким, и мне очень нравилось». Тогда баба Петушиха молчком достает мне одёжу: костюм и новую рубашку, после их сына. У рубахи была вся грудь вышитая, это по украинской моде. Всё мне подошло как раз, как будто на меня шито. Пошли с дедом в церковь. Народу там было много, молодых и пожилых. Так что действительно неплохо, что я посетил их церковь. После чего приходим домой с дедом, а у бабы на весь дом пахнет праздником, то есть она напекла пирогов и ожидает нас обедать.

Вот как всё изменилось в моей жизни! Конечно, для меня это вечно незабываемое, такая благодать, что невозможно передать, какая у меня была душевная радость. Да и нужно подумать: ведь я был для них никто, совершенно чужой, плюс к тому же хуже всякого нищего. И откуда же всё это? Откуда находятся добрые люди? За то доброе, что я видел от украинского народа, у меня невольно лились слезы.

Да, после посещения церкви нарядную одежду я всю снял и надел свою, поблагодарил их обоих. И таким путем, бабушка давала красивую рубаху надевать в праздники, а остальные дни ходил в своей солдатской, которая была «чуть живая».

Тут вскоре по селу пошел слух, говорят: «Якый-то появился гарный хлопец у бабы Петушихи». Да и саму бабушку спрашивали: «Видкиль у тебя появился хлопец?» А она отвечала своим сельчанам: «Бог дал мне Васыля, да такого Васыля, что у нас и во всем селе нэма е, кажу. Всё робыт, а деду и ничего не дает. Всё, кажу, сам робыт. Таких Васылей бильше нэма е. Это нас с дедом Бог пожалел. Свой Васыль погиб на войне, а чужого нам Бог дал».

И так мы жили с дедом и бабой очень дружно, за одну семью.


* Рождество Иоанна Крестителя (прим. ред.)


Работа в садах

Кой-что в садах уже стало поспевать: черешня, а потом абрикосы и другое. Едим, конечно, всё вволю, поскольку сами это убираем. Как-то раз бригадир говорит: «Вот бы, Васыль, тебе засняты* да и послаты твоим родителям, в якых местах зараз ты находишься, они бы, наверное, и не поверили». А я действительно находился в сказочных местах. Урожай был очень сильный всех фруктов. Правда, и работы тоже хватало. Но работа для нас была не страшна, ведь мы кушали теперь досыта. Да и люди в селе все были для нас добрые. Одним словом, порой и не верилось, как изменилась наша жизнь.


* Сфоторграфировать (прим. ред.)


Молодежь после работы

Молодые парни и девушки в вечернее время выходили на улицу с гармошкой и до позднего времени гуляли, и также устраивали свои обычные игры. Для них как бы и не существует войны. Взрывов и выстрелов было не слышно; только если смотреть на небо в ту сторону, где происходит война, всегда было «зарево» – красно-багровое небо, особенно ночью.

Мне, конечно, тоже хотелось пойти к ним на улицу, но было запрещено. Полицаи без конца ходили по селу и ездили на велосипедах, чуть что заметят – то будет плохо, об этом нас предупредили под расписку.

Но молодежь как нарочно: дойдут до петушихина двора и станут играть. Я, конечно, всё смотрел через забор да где-нибудь через щели забора. Потом подходить стали мальчишки ко мне и приглашать на улицу. Я, конечно, иногда рисковал, выходил к дому и так же проводил совместно разные игры. Сначала меня окружали все, задавали вопросы: расскажи да расскажи про войну, про плен и так далее. Но я ссылался на то, что, мол, мне запрещено, я даже на улицу не имею права появляться. Все они мне сочувствовали и очень сожалели.

Всё же моя молодость как бы не стерпела, и я мало-помалу стал выходить на улицу. Как-то отошли от петушихина двора далековато в порядке игр. Откуда ни возьмись – появился один полицай, по фамилии Бычков. Как увидел меня и тут же – никакого разговора – схватил и в сторону отвел, стал мне говорить: «Так что, молодой человек, с девушками захотелось погулять, да?» Я старался всячески оправдаться: что, мол, я только подошел и зараз пойду на квартиру. Но он и слушать не хочет. Да и вся молодежь его просила: «Отпусти его». Но он как бык упёрся, говорит: «Пидэм зараз в управление, а там тебе покажут, як с девушками разгуливать, русская сволочь». Да, этот Бычков был особо предан немецкой власти. О нем много говорили в селе, даже некоторых он сам выстегивал самовластно. Мое дело – деваться некуда, так и пошел с ним.

Привел он меня прямо к Ивану Сергеевичу, доложил обо мне. Тот посмотрел на меня и молчит. А за это время я говорю: «Дорогой Иван Сергеевич! Ведь я только что вышел посмотреть да и тут же готовился пойти обратно на квартиру. Уж пусти Христа ради, я больше и со двора не выйду». Иван Сергеевич отвечает: «Так вот, на первый раз пятнадцать розгов я хочу тебе дать, тогда действительно ты больше и не появишься на улицах». Бычков, полицейский, с яростью стал выбирать плети, которые, как всегда, висели на видном месте. Тогда у меня полились слезы, и говорю: «Ой, Боже мой, какое же я зло-то сотворил? За что же меня бить-то? Я и так чуть живой, болею, а может, и не поправлюсь, так и помру в вашем селе». А у самого слезы ручьем катятся. А про себя думаю: «Хорошо бы наши пришли, я бы тогда с вами расправился, фашистские шкуры. Ведь война-то еще не закончена, и кто ее знает, чем она окончится». Да, это только можно было подумать, а вслух не скажешь, вся власть в их руках, ничего не поделаешь.

Иван Сергеевич немного смяк и стал говорить спокойно: «Ты знаешь, почему вам запрещено – потому что на вас нет надежды. Вы скажите спасибо, что мы вас приютили в наше село, ясно?» Я говорю: «Ну за это, конечно, вам спасибо. Только напрасно нас презирают: мы люди безвредные, мы рады хотя бы досыта покушать». Тогда он говорит: «Так вот, иди и больше не появляйся на улицах. А если попадешься, то две дозы получишь, понятно?» После чего я его поблагодарил. А он говорит Бычкову: «Отведи его до петушихина дома, а то его там зараз другие патрули заберут и будут его водить всю ночь». Нехотя повел меня этот ярый полицейский до дома петушихина. И так я больше на улицу и не выходил, а всё смотрел через забор да в щели забора.

Вот так моя молодая жизнь и проходила. Дед и баба были очень довольные мной, потому что я их всегда благодарил за каждый обед и всё помогал по хозяйству. На работе нас тоже уважали, а иные, может быть, жалели. Так что жизнь у нас проходила неплохо, пили и ели досыта, да и плюс к тому разные фрукты, которых раньше ни отцы, ни деды наши не ели. Короче говоря, жизнь была как в сказке, и во сне не увидишь, да еще по сравнению с прежней жизнью. Хоть нас и сейчас преследуют, но это терпимо.


Итак, баба Петушиха меня «выдворила»

Прожил я у Петуховых более двух месяцев, всё было очень хорошо. Баба всем хвалилась, что, мол, «нам Бог дал Васыля. Гляди, вин попривыкает да и будет жить у нас, а потом поженится, так и пусть живет, вин хороший парубок – видать его, кажу, зараз».

И вдруг с бабой Петушихой «лыхонько зробылось». Смотрю я и глазам не верю: моя бабушка стала не та, какая была раньше, – ходит какая-то невеселая, печальная. Ну, думаю, что же могло быть? Плохого я ничего не позволял, на улицу вообще и через забор не стал смотреть, а она с каждым днем всё хуже да хуже. За стол садиться мне даже стало неудобно. Ведь она всё молчит, да и дед-то тоже стал не такой, какой был раньше. Думаю: спросить их, но как бы не обидеть чем. За последнее время я даже на обед не стал ходить, а что-нибудь в садах перекусишь – и ладно.

Потом как-то баба Петушиха набрала силы воли и обратилась ко мне: «Иди, кажу, Васыль, разговор е». Подхожу к ней, а у самого душонка трепещет: ну, думаю, что же она будет мне говорить? А может, что-либо пропало? Или кто ее знает? Итак, она стала вести разговор: «Васыль, вот чего я тебе скажу зараз. Может, ты и в самом деле хороший человек, а может, ты и не хороший, а так вот – пока деваться некуда тебе. Я слыхала, в одной деревне тоже был один хлопец, а потом всё, кажу, обокрал и уихал куда-то. Вот мне бабы як насказали про такой случай, я с тех пор ночами даже не сплю. И жалко нам с дедом тебя, но ничего не поделаешь – надо нам с тобою расстаться. Иди, ради Бога, куда-нибудь, найдешь и другую квартиру. Хоть и тяжело нам с тобою расставаться, но ничего не могу: мысли разные в голове и не дают мне никакого спокоя». Я, конечно, всё выслушал ее и говорю: «Милая бабусенька, я этого никогда не сделаю», – а сам горько-горько заплакал. Смотря на мои слезы и дед заплакал, стал приговаривать: «Да куда вин пидэ? Не ходи, кажу, Васыль». Тогда баба так грубо отвечает своему деду: «А ты хочешь, чтобы я ночи не спала, чи що?» Я немного успокоился от своих слез и говорю: «Ладно, бабуся, я вот где-нибудь найду квартиру и уйду. Постараюсь как можно скорее». Смотрю – моя бабуся стала спокойнее, говорит: «Хорошо, кажу». В эту ночь я почти не спал, всё думал, как мне и куда уйти.

Утром пошел еще раньше на работу – чтобы поделиться с Шурой своей неприятностью. А он мне говорит: «Да найдем другую квартиру, что ты расстраиваешься. Вот на работе кой с кем поговорим». Наш разговор быстро услышал охранник и говорит: «Приходи ко мне в будку и живи, а со временем найдешь и квартиру». Я тогда его поблагодарил, и с ним мы договорились, что именно на время, пока тепло.

Дождался я обеденного перерыва, пошел к бабе Петушихе за вещами. Да и вещи-то у меня: вещевой старенький мешочек и банка из-под консервы, в которую я получал свою баланду. Прихожу, дед и баба дома сидят. Я как бы с радостью говорю: «Ну, бабуся, я нашел квартиру, ухожу сейчас. Прощайте, я пошел». Бабуся хотела обедом покормить, а я и не стал: «Спасибо, я не хочу», – и пошел. Смотрю – за мной тут же выходят дед и баба. Дед всё плакал и приговаривал: «Да не пущай же ты его. Куда вин пидэ? Эх, ты, чертова баба, гукай же его обратно, кажу, зараз. Тебе всякы бабы наговорили, вот ты и сказылась».

И так я ушел от бабы Петушихи навсегда. А сам-то и думаю: ведь еще месяц не кончился, а я продукты получил на целый месяц. Где же мне теперь питаться? Пойти обратно да и поговорить с «бабой»? Нет, не пойду. Как-нибудь, всё же в саду работаю, поесть-то там есть что.

И в этот же день пошел по селу слух, что баба Петушиха выдворила пленного Васыля. Стали сами собой гутарить, что баба Петушиха всем хвалилась, что ей Бог дал такого Васыля, и вдруг она его выдворила. Конечно, в народе были разные разговоры. Одни говорят, что баба Петушиха – это враг, а не баба. Другие же говорят: «А кто их знает? А может, этот пленный плохой?»

Так я и жил у охранника деда Евстафия, пока не нашел квартиру.


И так я жил у деда Евстафия

Всеми ночами бродили в голове разные мысли: «Да, а может быть, лучше было бы, если уйти из этого села? Да и пойти в село Красный Подол, где живет моя «незнакомая сестра» Татьяна? Ой, какая бы она была довольная, если бы я пришел к ней на постоянное местожительство. Девушка хорошая, к тому же она меня спасла от смерти. А я? А я оказался скотиной. Только и всего, что она на какую-то капельку повыше меня ростом – ну и больно нужно, пусть будет и повыше. Зато она, может быть, хорошая, человечная. А я, дурень, из-за этой «капельки» и не пошел к ней. Так и сделаю: завтра же пойду и снимусь с учета и прямо в ее село, посмотрю, как она живет. А что мне до этого Шурки? Ведь он-то поженился да и живет припеваючи, а мое дело совсем другое. Наступят холода – куда пойдешь? Подумаешь, из-за какой-то капельки, что она повыше меня, – разве не бывает так-то?» Так и уснул, с такими хорошо обдуманными мыслями.

Наступило утро. Смотрю – а деда около меня нет: он, конечно, охраняет сады, он же не может всеми ночами спать. Через некоторое время появился мой дед, стал со мной гутарить, а потом говорит: «Да, Васыль, я совсем забыл сказать тебе, что приходила жена нашего старосты и очень просила, чтобы ты пришел к ней домой. Она-то вот туточки живет, близко». Я говорю: «А для чего я ей понадобился?» – «Да незнай, кажу, ничего вона не балакала, тилько казала: «Пусть зайдет пленный хлопец», – а больше ничего не гутарила».

Да ведь эти люди-то не простые – как к ним пойдешь? Но чтобы целый день не думалось, надо лучше сходить. Притом – староста. Кто его знает, а может быть, он чего-то хочет сказать? Долго не думал и пошел. Прихожу – хозяйка дома. Как увидела она меня, сразу обращает внимание, подходит и говорит: «Тебе зовут Васыль?» Я говорю: «Да». – «Это ты жил у бабы Петушихи?» – «Я». Тогда она стала звать к столу: «Давай, кажу, садись кушать вареники, а то ты кушать, поди, хочешь. Никто не нагодует скоро-то». Потом говорит: «Я сказала своему хозяину: «Давай возьмем того пленного-то хлопца, пусть вин у нас и живет». А он мне говорит: «Если его возьмем, то немцы меня и работы этой лишат. Ведь воны пленные, их презирают немцы-то».

Ну я ей, конечно, рассказал, как и почему ушел от бабы Петушихи. Она слушала и очень сожалела. И так я у нее хорошо покушал, поблагодарил и пошел на работу. А хозяйка мне говорит вслед: «Васыль, заходи каждый день, покушаешь и пидэшь, обязательно заходи, кажу». А я сам думаю: «Вот есть поговорка в народе: свет не без добрых людей. Слава Богу». Еще раз поблагодарил ее и пошел.

Прихожу на работу, увидел своего путешественника, всё ему рассказал – о том, что я всё же надумал пойти в село Красный Подол, чем здесь шататься по квартирам. Он меня выслушал и спрашивает: «А ты любишь тоё дивчину, которая проживает там?» – «Да не дюже-то люблю, а, может, привыкну я к ней. Только вот у нее один недостаток есть: она на капельку повыше меня, а я уж очень не хотел иметь невесту выше себя». Мой Шурка стал меня уговаривать: «Что это – опять прописка, в ихнее село? А ведь немцы не дураки: заметят – и, чего хорошего, могут обратно посадить в лагерь. Подожди, найдется квартира и в этом селе. Кто знает, ведь война-то еще не кончилась, может нам долго и не придется здесь жить».

Так и решил остаться пока в селе Черненко. Да и надо сказать, что покушать частенько ходил к старостиной бабушке, которая так гостеприимно всегда меня встречала.


Шура нашел мне квартиру

Как-то приходит на работу мой коллега и говорит: «Ну вот, Василий, я тебе нашел квартиру. Пойдем сегодня после работы, и там сразу останешься и будешь жить». Я его, конечно, поблагодарил за его беспокойствия. И после работы пошли мы с ним вместе.

Приходим на новую квартиру. Он меня познакомил с хозяйкой. А у хозяйки были еще какие-то две женщины – или сестры, или какие-то чужие, кто их знает, да мне и знать-то не нужно. Одним словом, были все пожилые женщины. После рабочего дня они собирались косить сено, где-то за околицей. Я, конечно, не усидел – пошел с ними, и до позднего вечера косили и укладывали в кучки. После такой работы пришли домой, хорошо поужинали и улеглись спать. Мне было предложено в задней части хаты, отдельная кровать и кой-какая постелишка. Сравнительно постели бабы Петушихи – далеко не родня. Да и в самой хате был какой-то беспорядок: грязновато, постели не заправлялись, на столе целый «базар», тоже не убиралось – как видимо, у них уже вошло в обычай.

Есть такая поговорка в народе – что «из песни слово не выкинешь». Так вот и я хочу придержаться этой поговорки.

На новом месте хорошо уснул, после трудового дня. И вот ночью слышу: приходит одна из старух и прямо ложится ко мне на постель и говорит: «Васыль, я пришла к тебе в гости. Як ты тута почиваешь?» – и старается обнимать и целовать. Тут я долго не думал, быстренько встаю и говорю: «Да, нужны мне такие гости!» Пошел на большие шаги прямо на улицу.

Хотел идти к своему деду Евстафию, но побоялся полицейских. Немного полежал на улице, а потом пошел к деду охраннику.

Пришел когда я, дед еще спал. Он, конечно, стал спрашивать меня, почему так рано пришел на работу. Я говорю: «Спать-то неохота, вот и пришел пораньше», – и деду больше ничего не говорил. Потом пришел мой друг Шурка, и я ему, конечно, всё рассказал о новой квартире. А Шура слушает – и рот открыл, и стал смеяться до слез: «Вот какую я тебе нашел квартиру-то!» А я ему говорю: «Да я сегодня сам пойду искать квартиру. А если не найду – ну и не надо. Пойду в село Красный Подол, дня за два дойду. Ну уж моя «сестрица» будет довольна. Она, может, душою хороша, так и привыкну. А там видно будет».


«Чесночинка»

Не успели мы с ним поговорить, как тут подходит к нам Гусак. Это один пожилой мужчина, которого по прозвищу звали «Гусак», а действительно-то он – Гусаков Михаил Иванович. Мужчина был уже в годах, и надо сказать, что по характеру он был самостоятельный и всегда относился к нам хорошо. Немного поговорили – так, кой о чем – а потом стали расходиться по рабочим местам. И вот смотрю: что-то Гусак идет за мной – куда я, туда и он. А потом говорит: «Эй, Васыль! Погодь трошки, кажу, разговор е!» Ну, думаю, что-то хочет мне сказать этот Гусак. Подходит ко мне и спрашивает: «Я чуял, что ты квартиру шукаешь?» – «Да». –«Так вот что я тебе кажу, Васыль. Жениться тебе надо. А я тебе нашел невесту, да якую богатую! Да и живут воны тилько вдвоем с матерью. Чесночко, кажу». – «Что это еще за «Чесночка»?» – «Да это фамилия ее «Чесночко», а у ей есть дочь. Вот тебе бы, кажу, як раз вона подошла. Корова у их е, молока будешь пить скилько надо». А сам улыбается и одним глазом подмигивает: не теряйся, дескать, будешь жить хорошо. Тогда я ему говорю: «А вот сегодня я пойду искать квартиру, постараюсь и зайти к этой Чесночке – посмотрю, что там у ней за «Чесночинка».

Так и получилось. После рабочего времени пошел искать квартиру. Да не то чтобы квартиру – а всё же надо посмотреть на ту самую «Чесночинку», о которой мне Гусак говорил. Долго искать не пришлось: первых попавшихся спросил, они мне и показали хату, где живет Чесночко. Подхожу к их хате, а та самая «Чесночинка» сидит на скамеечке возле своего дома. Тут, конечно, слово за слово и пошел у нас с ней разговор. Короче говоря, немного мы с ней и познакомились. Но дело-то в том, что уж очень она была худая, или же сказать – чуть живая. Смотрю я на нее и думаю: «Как будто в плену она была». Но себя всё утешаю: «А может, я и привыкну. Ведь они вдвоем с матерью живут? Да и плюс к тому, у них имеется корова? Так мне Гусак говорил». Ну, чтобы пожениться, она была не против. Как видимо, они с Гусаком говорили обо мне. Но как бы я себя ни успокаивал своим внушением, а привыкнуть я не мог. А может быть, она больная, кто ее знает. Главное то, что уж очень и очень худая, да и красоты-то, надо сказать, нет. И только поэтому я и покончил с ней встречу.


Тётя Шура

Так я и жил пока у деда Евстафия.

Как-то пошел по селу в поиске квартиры. Смотрю – за мной бежит один мальчишка и кричит: «Дяденько пленный! Дяденько пленный! Погодь, кажу, трохи!» Добежал до меня и говорит: «Дяденько пленный, ты квартиру шукаешь, чи що?» – «Да». – «Пойдем к нам, у нас и будешь жить». Я его спрашиваю: «А какая у вас семья?» Он говорит: «Мама да и нас четверо». – «Нет, – говорю, – неподходящая квартира». А он как репей пристал: «Пидем, кажу, зараз, мама велела, вот с мамой и погутарите». Так и пришлось пойти с этим малышом до их хаты.

Подходим к хате, а хозяйка уже ждет нас. Вид у нее был такой добрый, веселый – сразу видать, что человек хороший и гостеприимный. Она меня сразу спросила: «Тебе, кажись, звать Васыль?» Я отвечаю: «Да». – «Это ты жил у бабы Петушихи?» – «Да». Тогда она говорит: «Ей, кто не знает нашу бабу Петушиху – вона сварливая, больно уж окаянная. Приходи, кажу, к нам да и живи у нас. Мои дети хорошие, воны тебе не помешают. Вот тебе будет отдельная комната, и живи скилько хочешь». Я пошел в комнату, и действительно – всё кругом чистенько, хорошо, дети такие ласковые, как будто они мне давно знакомые.

Вот так мы с ними и познакомились, кого как звать. Меня они сразу же стали звать дядя Вася. А хозяйку звать было тетя Шура.

И так я остался жить на квартире у тети Шуры. Все дети ко мне относились хорошо, я им часто рассказывал про лагерную жизнь и про войну, они меня очень полюбили, как самого близкого родного человека. Сядут вокруг меня и слушают. А старший сын был, которого звали Ваней, – он всё слушал да и кулаки свои сжимал и говорил: «Ну, я бы этим фашистам зараз в зубы дал бы». А остальные над ним смеются: «Пиды, кажу, дай им в зубы-то».

Надо сказать, что жили очень дружно, как они сами собою и так же по отношению ко мне. В свободное от работы время мы готовили сено для коровы, топливо на зиму и делали всякие другие домашние дела. А мне стараются не давать никакой работы, говорят: «Дядя Вася, отдыхай, ты и так измучился в лагерях, мы сами всё зробым». Да они были уже трудоспособные, кроме маленькой еще в ту пору девочки Лиды. Я, конечно, был до слез доволен ими. Одним словом, редкостная такая была дружная семья.

Как-то раз утром они стали собираться поехать на поле за кураем (колючая трава для топлива) – и старались тихонько, чтобы я не услышал и остался спать. А я слышу, они собираются, – тоже встал, из своей комнаты выхожу и говорю: «Ну вот я и готов!» Тогда они удивились, стали меня уговаривать, как маленького: дескать, оставайся дома да и спи досыта. А я всё равно поехал с ними. Говорю: «Вот вместо меня пусть останется Лида и отдыхает». А Лида была еще маленькая, годов десять, наверное, ей было. И так получилось – и Лида была уж очень довольная, с тем чтобы не поехать за этим кураем.


«Иван Худой»

В их селе был сапожник, который ремонтировал обувь, шил разные сандалеты и т. д. Его звали Иван; а то, что слово «худой» – это потому, что он был уж очень худой на внешний вид. И так его прозвали «Иван Худой». А что касается сапожного дела, то он очень славился как хороший мастер.

И вот как-то раз увидел меня этот сапожник и мне говорит: «Васыль, а что будешь зимою робыть? В садах и на полях работы не будет, а тебе будет, кажу, неудобно сидеть без дела, да и у хозяйки своя семья. Так вот я хочу тебе чего казать. Приходи ко мне, я тебе научу сапожному делу, и будешь заниматься пичинкой обуви». Я смотрю на него и едва удерживаюсь от слез. Думаю: «Откуда мне всё появляются добрые люди? Я еще и не успел подумать о зиме, а уж люди как бы беспокоятся обо мне». Тогда я ему говорю: «Да я бы с удовольствием. Я немного видел, как: у нас в деревне сосед был сапожник». Тут Иван Худой как бы с радостью подхватил мои мысли, говорит: «Я тебе дам кой-чего: колодки, шило, лапку, плоскогубцы и так далее». Я его, конечно, поблагодарил за его человечность.

Да, действительно, это только всё происходит по Божьей благодати. Бог обо мне заботится и посылает добрых людей. Ведь нетрудно понять, что каждый сапожник хочет иметь больше авторитета себе, чтобы все носили ему – у него будет больше работы и больше денег – и не хотел бы, как говорится, чтобы у него «отняли хлеб». А это наоборот: сам предлагает, да и обещает помощь.

И таким путем, он меня приголубил, и я быстро научился от него сапожному делу и стал работать сапожником на квартире у тети Шуры. В первую очередь начал чинить обувь хозяйским детям, а потом мало-помалу стали мне приносить соседи. И быстро пошел обо мне слух – что «Васыль пленный занимается пичинкой обуви». Плату за ремонт я брал меньше, чем брал Иван Худой. И так завалили меня работой. Я целыми днями занимался ремонтом обуви. В народе денег не было, платили кто чем мог: кто муки несет, кто кукурузы. Таким образом у меня образовались целые мешки муки, крупы разной. Все эти мои накопления я отдавал хозяйке. Она часто пекла «милай» (это подобие пирогов, а по-ихнему называется «милай»). Зерно мы носили на мельницу (это было у одного хозяина, и чтобы смолоть, нужно длительное время крутить мельницу, и за это тоже платили мукой). Так что, надо сказать, мы стали жить еще лучше. Хозяйка тетя Шура была очень довольная своим квартирантом.

Зимними вечерами сидели все за одну семью вечерили. Это значит – сидели без света, занимались семечками и кто что знал разговаривали. Можно сказать, жизнь была как в сказке. А я в своей душе всегда благодарил Бога. И – Ивана Худого, за то, что он помог мне научиться сапожному делу.


Появилась баба Петушиха

Услышала моя прежняя хозяйка о моем сапожном промысле и пришла ко мне. Тетю Шуру спрашивает: «Васыль-то дома чи нэма е?» Тетя Шура говорит: «Дома, кажу. Вин пичинкой занимается». А баба Петушиха говорит: «Я хочу с ним трошки погутарить», – и направляется ко мне в комнату. Вошла и стала меня уговаривать: «Прости, кажу, Васыль, что так у нас зробылось. Пидем в мою хату да и будешь у нас жить. Мене дед изругал за тебе и чуть не плачет по тебе. Я не думала, что ты хороший хлопец. Да и тут тебе плохо, наверное: семья у их большая. Пидем, кажу, зараз, да и дед мой уж якый будет довольный, як ты придешь. А мене, старую дуру, прости, да еще, кажу, чужих людей послухала я». Услышала об этом тетя Шура и вошла к нам в комнату. И завела громкий разговор: «Что, Петушиха, ты пришла? Васыля к себе гукаты?» А мне говорит: «И не думай, Васыль, не ходи, кажу, к этой бабе, вона тебе выдворила, а зараз пришла за тобою. Да и мои дети, Петушиха, ему не помешают». Тогда я стал говорить: «Вот, бабуся, как тетя Шура выгонит меня, так и приду к вам, а сейчас мне и здесь неплохо. А что касается детей, то дети у нее золотые». Тогда баба постояла немного и пошла домой. А я ей вслед кричу: «Бабуся, приноси обувь, если есть какую чинить». Она вернулась и спрашивает: «Что, Васыль, и правда ты кажишь, что можно принесть в пичинку?» – «Конечно, приноси, что есть. Платы я с вас никакой не возьму. Приноси в любое время». Баба Петушиха от душевной радости даже заплакала, так со слезами и пошла домой. А тетя Шура потом стала смеяться: «Вот як Петушиху до слез довели!»

Через некоторое время действительно – первая моя хозяйка обувь приносила чинить неоднократно, и за работу я с нее ничего не брал. А она всегда уходила от меня со слезами: очень жалела, что я не пошел к ней на квартиру.


«Где тонко, там и рвется»

Итак, зиму 1942 года я прожил в дружной украинской семье.

Одежда на мне вся подносилась, купить негде было. Тетя Шура часто чинила мою одежду, а я им чинил обувь. Так у нас дело и шло. Как увидит на мне худую рубашку, брюки, и говорит: «Давай, Васыль, будем пичинкой заниматься».

Наступила весенне-летняя пора. Работа была разная. Копали колодцы для воды на полях, а потом поспели хлеба. Работы было много, да и посылали нас на самую тяжелую. От множества пота у меня быстро носилась одежда. Рубашку было невозможно чинить. Как-то тетя Шура говорит: «Васыль, надень, кажу, мою кофту, вона похожа на рубашку». Конечно, голым ходить не будешь, надел ее кофту и пошел на работу. Пришла пора – и кофта расхудилась, а заниматься починкой нет времени. Хозяйка видит, что кофта ее вся в дырах, и говорит: «Васыль, вот еще одна кофта есть, но тилько не дюже крепкая», – и смеется: «Да и дыра на дыру не попадут – и ладно, так две кофты и надевай». О каком-то стеснении не было и в мыслях, надел две кофты и пошел на работу, а сам себе думаю: «Ну, теперь буду как-то беречь, ведь надевать совершенно нечего. Во время работы надо снимать и где-то их ложить». Так и делал. Кофты снимал и работал только в брюках. Но к концу дня от снопов весь живот и грудь исцарапаны бывали до крови. А всё равно я был доволен, что кофты мои – которые «дыра на дыру не совпадали» – были целы.

Однажды я, как всегда, свои кофты положил на большую кучу зерна. Не только я, но и другие тоже кой-что оставляли: одежду, разные сумочки, мешочки. Я на молотилку сдавал снопы. Работа очень пыльная да и опасная. Плюс к тому, гузовкой снопов всё тело исколешь. Но работа есть работа – к кому пойдешь и что скажешь? Так и работал. Потом слышу крик: «Ей! Одёжа горит! Смотрите! Одёжа! Горит! Горит!» А я знаю свою работу, да еще как можно больше снопов пропускаю в молотилку, а сам про себя думаю: «Ну и пусть у них горит, не мне одному голому работать, пусть и другие». И надо же тому быть – смотрю я на то зерно, где лежат мои кофты, и глазам не верю: оказалось, что горели-то мои кофты! Я быстренько побежал. Пока спускался с площадки, добежал до кучи зерна – было уже поздно: мои кофты совершенно сгорели и нечего было взять в руки. Горько мне было до слез: «Как пойду домой? И что я скажу хозяйке? И что же мне надевать завтра?» И так я стоял возле кучи зерна и глядел на пепел сгоревших моих кофт. Тут подошел ко мне Гусак, встал рядом, крутит свои рыжие усы и как бы сочувствует моему горю. Смотрит на меня и мои слезы и стал говорить: «Да, ничего, Васыль, не зробышь, «где тонко, там и рвется». После этого я сам себя стал мысленно успокаивать: «Ну что же теперь поделаешь».

Подарок от бабы Петушихи!

Работали до позднего вечера, а потом, как обычно, стали запрягать быков, лошадей, коров, чтобы всех рабочих отвезти до дому. Уселись на свои повозки. Я старался сесть в середину среди людей, потому что вечером стало прохладно, а я ведь только в одних брюках – кофты мои сгорели, а маек в ту пору вообще не было. После трудового дня сельчане, как всегда, пели украинские песни. А мне не до песен, а до слез обидно, да и неудобно. Мысли разные бродят в голове. Вот, например, думаю: «Хоть бы какой-нибудь мешок или же какую-то тряпку дали мне в момент работы вместо фартука, но этого почему-то никто никогда не предложил. А тело мое все исколото снопами – как говорится, курице клюнуть негде, нет целого места». И с такими грустными думами ехал вместе со всеми. Только они песни поют, а я тихонько вытираю свои слезы от горькой своей неудачной жизни. Запели песню, которая славится в Украине: «Там Васыль сено косит, тонкий колос переносит...», – и стали смотреть на меня. Видят, что у меня плохое настроение, и начали заговаривать кто о чем и бросили свои песни.

А тут мне стал Гусак на ухо шептать: «Вот чего кажу тебе, Васыль. Напрасно ты не полюбил Чесночинку: воны богатые окаянные. Ты бы у их жил и заботы не знал. Давай, кажу, зараз согласие, а я пиду и договорюся с Чесночинкой. Чуешь, що я тебе балакаю? А то пидем зараз со мною, и так у их и останешься, кажу». – «Нет, – говорю, – Михаил Иванович, если же не по душе человек, то зачем обзаводиться семьею? Да и к тому же я полуголый – какой жених?» А он обратно свое: «Да ты об этом и не балакай, а ты давай, кажу, слово, зараз и пидем». И так мы с Гусаком ни о чем и не договорились.

Приехали домой, в село Черненко, все стали расходиться по домам. А мне спешить некуда, шел потихоньку на свою квартиру и всё обдумывал о своем горе: «Как приду? Что скажу?»

Подхожу к дому, смотрю: сидит на скамеечке моя бывшая хозяйка баба Петушиха, что-то у нее в руках, какой-то сверток. Увидела она меня и сразу встала и направилась ко мне. Подходит и стала вести свой разговор: «Ой, Васыль! Я чула: у тебе зробылось лыхонько. Одёжа сгорела, чи що?» Я говорю: «Да, бабуся, «где тонко, там и рвется», ничего не поделаешь. Пока время теплое, буду ходить полуголым, а там видно будет. Кто его знает, что будет завтра, мы не знаем». Она спрашивает: «Да як же это зробылось? Видкиль взялся огонь?» – «Как видимо, из выхлопной трубы трактора: упала искра – и прямо на мои рубахи». Тогда она смотрит на меня и немного улыбается. Развертывает свой сверток и говорит: «Вот, Васыль, мой дед прислал тебе подарок», – подает мне рубаху и брюки, чистые и поглаженные и хорошо были свернутые. Я, конечно, с удовольствием у нее всё взял и тут же стал надевать рубаху. Конечно, несколько раз поблагодарил ее, и заочно деда, за такой великий подарок.

А моя тетя Шура тоже знала о моем несчастье и знала, что баба Петушиха принесла мне подарок. Оказывается, тетя Шура увидела бабу Петушиху и всё ей рассказала, что сгорела у меня одёжа, и ее надоумила: «Давай якую-нибудь одежду Васылю-то. Ведь вин скилько тебе пичинкой занимался, а также и платы с тебе не брал». И вот тогда баба Петушиха решила принести мне подарок. Теперь я уж очень хранил свою рубашку, она была вышитая по украинской моде, а работал так же полуголым.


Нежелаемая встреча

Как-то в выходной день неподалеку от моей квартиры, где я проживал, организовалась молодежная свадьба, которая была прямо на улице около дома – это по украинскому обычаю. Гуляли, конечно, весело, что тут говорить: свадьба есть свадьба. И также собиралось много народа – любителей посмотреть. Вот и я решил немного одеться, в петушихин подарок, и тоже пошел посмотреть украинскую свадьбу. Только пришел – и тут же пристали ко мне две молодые женщины, стали слово за слово разговор вести. Я стараюсь отойти на другое место, с тем чтобы получше поглядеть праздник, а они обратно крутятся около меня. Вполне понятно, что я им понравился. Да и надо представить: я был молодой, рубашка была мне очень хорошо, и плюс к тому, я уже был не похож на пленного, после голода хорошо поправился. Но, конечно, я на тех женщин и внимания-то не обращал, так как они мне были и не нужны. Через некоторое время я ушел на свою квартиру.

И после того вечера, не в хвалу сказать, мне и на работе не давали покоя – то один подойдет, то другой: мол, с тобою хотят познакомиться. Одна баба-повариха, которая на поле варила обед, без конца мне надоедала: «Вот бы познакомился с Надеждой Сергеевной. Уж очень ты ей понравился. А придет время – уедешь да и только». Тогда я ее спрашиваю: «А кто это будет за Надежда Сергеевна?» Она говорит: «Да это учительница нашего села, а у ей муж был директором школы, вин пропал на войне. Так что не теряйся, кажу, а то она мене замучила: погутарь да погутарь, мол, с тобою. Вот я тебе и гутарю зараз». Я послушал и говорю, что «плана-то у меня нет оставаться в Украине, да еще обзаводиться семьей». А она опять свое: «Да чего ты будешь жить у своей тети Шуры? Тебе, кажу, неплохо будет и с Надеждой Сергеевной. Ты вначале познакомься с ей, а там видно будет».

И так я ни на какие уговоры не реагировал и не обращал никакого внимания.


Табачная настойка

Немецкие власти стали призывать молодежь на работу в Германию. Вначале всё было организованным порядком: проходили немецкую медицинскую комиссию, с тем что здоровый ли человек; а если больной, то его не брали. Таким путем и я прошел немецкую комиссию, где признали годным. Но как мне не хотелось ехать в Германию! Ведь оттуда скоро не выберешься.

Вскоре прошел слух по Украине, что не всех берут на работу, а большинство отправляют прямо эшелонами в «крематорию», где отравляют газом и сжигают людей. Поэтому мирные жители стали всячески прятаться от рук Гестапо, убегали в далекие места, где бездорожица, чтобы они не могли проехать на машинах в поиске людей.

Ежедневно хожу на работу. Куда пошлют, туда и идешь. Но постоянно думаю: «Как теперь избежать, ума не приложишь».

Как-то прихожу с работы. Смотрю на свою хозяйку – а она что-то не весела. Сразу видать человека, если что-то не совсем в порядке. Потом она мне стала говорить: «Васыль, вон тебе повестку прислали из Гестапо», – а сама чуть не плачет. Пришли ее дети домой, тоже всё узнали – что я на третий день должен отправляться на сборный пункт для отправки в Германию. В доме была траурная обстановка. Они все очень сочувствовали и жалели меня. А мне было до слез неохота ехать в ту проклятую Германию. А куда денешься? Куда будешь бежать? А если убежишь – то и хозяйке хорошего не будет за меня.

Не успели всё обдумать, как пришел один мой знакомый. Это был человек из числа пленных, родом из Саратова, с которым мы виделись редко, так как он работал совсем в другой бригаде, на другом краю села. Звать его тоже было Василием. Оказалось, что и он получил повестку на отправку. Долго мы с ним сидели во дворе. Конечно, настроение было хуже некуда.

Как-то я шел по улице на работу. Смотрю – подходит ко мне одна пожилая женщина, Оксюта звали ее в селе. И стала меня спрашивать: «Ты болеешь, чи що? Что-то не весел, кажу». Я ей, конечно, всё рассказал: что, мол, неохота ехать в Германию. Тогда она и говорит: «Я тебе помогу, тилько сможешь ли удержать мой секрет? Чтобы никому не гутарить?» Я, конечно, пообещался обо всем молчать. Она говорит: «Вот у меня когда-то мой муж спасался тилько этим. Нужно сделать крутую заварку табака, дать ей остыть и выпить лишь два-три глотка. И ни один врач не определял его болезнь и никуда его не брали». Но она еще раз очень просила, чтобы никто не знал об этом. И одновременно предупредила, что больше двух глотков не надо, ибо можно умереть. Да, вполне понятно, ведь табачная настойка – сильнейший яд. Можно умереть, или ослепнуть, или на что другое подействует.

Долго я над этим думал, как быть? И наконец-то решился. Попросил тетю Оксинью, чтобы она мне приготовила небольшую бутылочку этого «злосчастья». На другой день тетя Оксинья принесла мне прямо на работу маленькую склянку с настойкой, которая может дать большое горе, со смертельным исходом.

На следующее утро мне гласила отправка. Я тихонько встал и выпил, как мне говорили, два глотка. Пока прятал ту бутылочку, едва успел добраться до постели – и уже потерял сознание.

Да, дорогой мой читатель, представь себе, как я стремился душой на свою родину, повидаться со своими милыми родителями и близкими родными, но опять эта смерть, как в песнях говорится, «кружится надо мною». Как мне не хотелось ехать в Германию или же в ту проклятую крематорию – за что ради?! Какое я совершил зло? Лишь потому, что я русский? А русский был первый враг у фашистов.

Ближе к обеду я только вошел в сознание, но ходить еще не мог. Слышу, маленькая девочка Лида кричит матери: «Мама! Мама! Дяденько Васыль оживел! Вин не умер! Нет! Нет!» И еще что-то кричала. Тут сразу подошла ее мать, тетя Шура, и стала говорить: «Що это с тобою, Васыль, зробылось? Приезжали фашисты с плетями, хотели тебе быты, а я им кажу: «Чего его быты, вин уже умирает». Тогда они поехали и привезли своего врача. Врач тебя посмотрел и щупал руки твои и сказал: «Нихтс гуд, алес капут». Да, для меня эти слова знакомые: «алес капут» значит «он умирает». Я говорю: «Что-то я заболел, тетя Шура». Потом услышали остальные дети, которых всех оповестила маленькая Лида, и все собрались возле меня и очень переживали и радовались, что я оживел.

Через некоторое время пришел мой знакомый Василий. Он шел уже с палочкой. Оказалось, он заранее бывшую рану на ноге порезал бритвой и засыпал мелким табаком, после чего нога вздулась и долгое время болела. Тетя Шура поставила целый горшок молока и угощала нас обоих.

Да, действительно, есть люди на свете хорошие, особенно эта семья, где я проживал, о которых невозможно забыть. Через некоторое время пришла и баба Петушиха понаведать меня. Мне было приятно до слез, что я – хоть для них никто, а они все проявляют большую заботу обо мне. Поэтому и славится украинский народ своею добродетельностью.


Сватунья баба повариха

После своей болезни, на другой день я пошел на работу. Как только увидела меня повариха, сразу стала приглашать: «Пиды, кажу, Васыль, у мене есть чего зараз покушать». Да и надо сказать, что она меня часто кормила и раньше, всегда чего-нибудь приготовит вкусного. До обеда еще далеко, а меня уже покормит – тоже как бы сожалела.

И опять повариха стала всячески сватать меня и расхваливать Надежду Сергеевну: что, мол, она женщина-то уж очень хорошая. «Ты, кажу, Васыль, не теряйся, а знакомься с ей. Да и брат-то у нее, Иван Сергеевич, тоже неплохой, вин на такой почетной работе». – «А где ее брат-то работает?» – «Вин работает большим человеком, комендантом села, его боятся вси як огня». Тогда только стало до меня доходить: вспомнил, что когда устраивались в их село, встречали такого-то Ивана Сергеевича. Да еще один раз он хотел приписать мне «розгов», когда полицай меня схватал на улице. И он всегда был вооружен немецким оружием. Безусловно, что все его боялись, ведь он имел большие права от немецких властей – да не то чтобы стегать, а и убить насмерть.

Вот теперь я и стал задумываться о том, что действительно можно бы познакомиться с его сестрою. Надо думать, что не всегда будешь пить табачную заварку. Ведь немцы-то не дураки: как получишь повестку – так и заболеешь? И плюс к тому же, опасно рисковать своей жизнью: на табачной настойке далеко не уедешь, а здоровье потом не вернешь и не купишь ни за какие деньги. Но в голове и такие мысли были: неохота «славиться» – мол, будешь являться родственником этим проклятым изменщикам. Конечно, так и эдак нехорошо, а ведь, гляди, опять скоро будет повестка в Гестапо на отправку в Германию. Тогда что делать? Снова табачную настойку пить? Да и чего хорошего: можно, как говорится, «концы отдать». А если познакомиться с Надеждой Сергеевной, то тогда, наверное, обойдусь без этой отравы.


Вторая медицинская комиссия

Может быть, прошло с неделю – снова приглашают на комиссию. Когда я пришел, разделся по пояс, немецкие врачи меня обследовали и опять дают заключение «Здоров». Правда, спросили: «Чем болеешь?» Я старался всячески доказывать, что болею, ходить не могу. Но они и слушать не хотят: «Ап, ап, Германия арбайтен». Это значит, что «поедешь в Германию работать».

Тут я опять духом пал: «Куда мне деваться? Что же делать?»


Неожиданное свидание

После комиссии шел по селу и всё думал, каким путем мне избежать эту проклятую Германию. Слышу, кто-то кричит меня: «Васыль! Васыль! Пиды, кажу, на минутку, разговор е». Я посмотрел и увидел бабу Захарьевну, которую знал по работе. Подошел ближе к ней, а она говорит: «Васыль, у меня обувь есть, можно им пичинку зробыть чи нет? Зайди, кажу, на минутку в хату, подывыся». Неудобно не зайти, когда человек приглашает, зашел в хату. А она меня стала засыпать разными вопросами и всё прихваливает Надежду Сергеевну. Я ей говорю: «Да у меня положение такое, что, наверное, скоро уеду отсюда: сегодня проходили комиссию, признали годным на работу в Германию». А Захарьевна и говорит: «Ну, милый Васыль, як туды уедешь, и родных своих не повидаешь. Так вот я тебе кажу... – и стала говорить почему-то шепотом. – Женыся, кажу, на Наде. А у нее брат Иван Сергеевич, вин всё может зробыты, тебе могут и не взяты. А когда кончится война, там видно будет». И тогда Захарьевна быстро пошла в другую комнату. Оказалось, что моя невеста-то, которую я и не знал, сидела в той комнате и всё слушала наш разговор. Выходят тут они вместе, и Захарьевна стала знакомить нас. А я, недолго думая, говорю: «Так вот какая тут пичинка обуви-то?» И все засмеялись. Захарьевна баба хитра, быстро пошла из хаты: «Я, кажу, на минутку», – потом принесла бутылку самогонки и стала нас угощать. И так я с нежеланием познакомился с Надеждой Сергеевной, ради того, чтобы не попасть в Германию и не помогать нашим врагам.

Надежда Сергеевна уже была не против, чтобы я шел к ней жить. А я всё еще оттягиваю время: мол, «у тебя, может быть, муж окажется жив», и т. д. Тогда она как-то и говорит: «Ну, Васыль, если не хочешь со мною жить, то я зараз пиду к брату, и пусть вин тебя отправит из нашего села, чтобы я тебе и не бачила больше».

Да, положение серьезное. И любви-то особой нет. Что делать? Ума не хватает. Все только одно гутарят: «Поженись да и тилько, и будешь жить як люди, да и одёжу-то свою сменишь. А что ты будешь жить на квартире-то у своей тети Шуры?» Всё это правильно, что люди говорят. Действительно: подносишься – и кому будет нужен такой жених? А пока невеста находится, так, видимо, и надо сделать, а самое главное – может быть, избавлюсь от Германии.

Но вот когда-то кончится война, и если будет возможность прибыть на свою родину, то люди будут презирать, скажут: «Мы вот воевали, а ты немцам помогал?» Бесконечные мысли в голове, нет покоя ни днем, ни ночью. Хорошо бы были где-нибудь партизаны, и тогда с удовольствием я бы покинул это село. Из числа пленных я остался один, все мои коллеги уже отправлены немцами. А куда? Об этом никто не знает. Через некоторых людей доходят слухи, что большинство поездов идут по направлению в Освенцим – это крупный крематорный участок, где день и ночь сжигают людей. Да это только подумать, что они творят с нашим народом – зверское отношение!


Свадебный вечер

Итак, решил я пожениться на Надежде Сергеевне. Но она долго уговаривала своего брата Ивана Сергеевича, который ей не разрешал вообще иметь какой-либо связи с пленным. Но, как видимо, она его упросила, он дал согласие, но с условием, что вечер проводить именно у него, так как он был старший брат, а родителей у них уже не было.

В один из выходных дней состоялся наш вечер. Родных было мало, а больше были приглашенные из чиновнического аппарата, то есть высокие тузы из Гестапо. Так было неприятно сидеть за столом, что нет слов для выражения; лучше бы провести этот вечер на скотном дворе среди скота, чем среди фашистов.

Немцы быстро захмелели и стали петь песни на своем языке. Я тут же говорю своей невесте: «Пойдем? Я что-то плохо себя чувствую». Но она говорит: «Погодь трошки, а то так быстро уходить неудобно». А я сижу как на иголках. Хоть и был одет прилично по всей украинской моде, в вышитой рубахе и пояс с кистями. Но не мог я на ихние рожи смотреть. Да и хуже всего – что-нибудь вдруг нечаянно скажешь по пьянке-то. Правда я пил очень мало: вот из-за этого и воздерживался. Потом Надежде говорю: «Ну ты как хочешь, а я встаю», – и выхожу из-за стола. Тогда и она пошла за мною. Тут нас Иван Сергеевич стал уговаривать: что, мол, так быстро пошли, такие хорошие гости у нас. А я сам про себя думаю: «Вот из-за этих проклятых гостей и уходим преждевременно». Но всё это только про себя можно было подумать, даже Надежде и то не говорил: кто ее знает, что она за человек, так быстро людей не узнаешь. Долго нас уговаривал Иван Сергеевич, с тем чтобы мы остались среди них. Но я больше сослался на состояние здоровья: что-то, мол, плохо чувствую себя. И таким путем ушли из-за застолья и больше не заходили. Вот такой был наш вечер. Потом узнали, что фашисты гуляли до самого утра.

И так я с неохотой ушел от своей тети Шуры, пошел жить к Надежде Сергеевне. Работал, как и раньше, на полях и в садах. Но одетый был уже по-другому. Все люди мне завидовали и говорили вслух: «Да! Якый вин гарный хлопец, это счастье Надежде Сергеевне подвалило, кажу».

Прошло несколько дней, тогда только узнали, что эти фашисты опьянели и стали всячески оскорблять хозяина, то есть Ивана Сергеевича. Даже один в него выстрельнул, но не попал. Это рассказывала его сестра Надежда. А я долго не думал и сказал: «Зачем он всякую гадость наприглашал? Ладно еще мы успели по-хорошему уйти. Ведь эти люди – звери, им нет ничто убить любого человека, весь закон в их руках – что хотят, то и делают».


В селе переполох

Прошло некоторое время, как в селе стал свирепствовать немецкий закон: всех, кроме стариков и старух, стали забирать и увозить куда-то. Которые пытались бежать – их расстреливали, а иные стали прятаться где попало, и если их находили, то связывали, грузили, как дрова, в машины и увозили. Положение стало страшное. Весь скот, какой был в селе, угоняли. Из амбаров хлеба, из садов всякие фрукты и овощи – тоже увозили. Короче говоря, в селе полный переполох и паника. Все прячутся, и даже от своих сельчан, потому что друг на друга не надеялись: люди разные, были и продажные, то есть старались действовать на сторону немцев.

А я пока ходил свободно, работал – что дадут, то и делаешь.

Как-то шел с работы поздно и смотрю: уже ходят патрули по селу. И тут же пристали ко мне: почему, мол, идешь поздно? Где был? Куда ходил? Ну и забрали и повели в полицейскую службу. Привели к главному полицаю Бычкову. Тот как увидел меня – сразу припомнил и говорит: «Так тебе, кажись, уже раньше забирали? И ты обратно шатаешься по селу?» Я говорю: «Да нет, шел до дому с поля пешком, вот и немного запоздал». А он и слушать не хочет: «Пидем зараз к коменданту села, а там тебе мало не покажется, будешь знать, як ходить поздно вечером. Тебе, кажу, уже предупреждали раньше-то». И так схватил меня за рукав и повел с конвоем к коменданту села. Только вошли в кабинет – и сразу стал докладывать Ивану Сергеевичу, что «он вот нарушает установленный режим». Иван Сергеевич как увидел меня и говорит им: «Оставьте мне его, я с ним побеседую». Они вышли из кабинета, и мы остались вдвоем. Тогда он стал дружелюбно разговаривать со мной. Я ему всё то же сказал – что шел с поля и вот немного запоздал. Он тут же вызывает одного из полицейских и распорядился: «Отправить его до дому». И таким путем меня опять отправили невредимым до дому.

Как-то мне приходилось грузить на машины мешки с зерном и отправлять в Каховку на заготзерно. Но такой же переполох был и в районе: зерно ссыпали даже без приемщиков. Я шоферу говорю: «Зачем нам тут высыпать пшеницу? Давай лучше немного высыпем, а остальное повезем в город и раздадим бедным». В городе люди тоже голодали: где увидят, что машины едут с зерном, – протягивают руки, просят хоть немного насыпать им. Так мы и сделали. Часть зерна высыпали на заготзерно, а остальное раздавали бедным людям, которые сквозь слезы нас благодарили и тут же молились Богу за нас. Мы с них, конечно, совершенно ничего не брали, а давали даром. Вначале шофер не хотел, а я ему говорю: «Доброе дело надо больше делать, а за это нас Бог не забудет. Ты видишь, какое положение? Фашисты, наверное, задумали отступать, и поэтому везде такой переполох». Но надо сказать, что мы и правда очень рисковали этим.

Как-то видим одну старенькую бабушку, которая идет по дороге в полусогнутом виде и собирает кой-где насыпанные зернышки пшеницы. Вполне понятно, что она очень нуждалась в хлебушке. Мы остановили машину: «Где, бабуся, ты живешь?» Она показала на свою хату, которая была хуже всех, с подпорками даже. Спрашиваем старушку: «Что, нуждаешься ты в хлебушке?» А она нам говорит: «Як же не нуждаюсь? Хиба* бы пишла собирать эти зернышки? А вот зараз хожу по дорожке, скилько-нибудь да наберу, а потом кашку сварю». Мы ее пожалели, говорим: «Эй, бабуся, мы тебе дадим полный мешок, возьмешь?» А она встала и смотрит на нас и не знает, что сказать. Потом говорит: «Нет, хлопцы, дюже много, у меня нечем вам платыты». – «Ей, бабушка, разве мы с тебе возьмем платы? Да и так-то ты заплотишь дороже всех». Взяли мешок и понесли прямо в хату, спросили, где ей высыпать, высыпали и быстренько побежали к машине. «Всё, бабуся, до свидания». А она стоит как испуганная, а потом залилась слезами и приговаривает благодарственные слова: «Дай Бог вам счастья, здоровья, сохрани вас Господь», и т.д. – «Вот, бабусенька, а говорила, нечем платить? Истинно говорю: для нас это дороже всего на свете». Быстренько отъехали от ее хаты, а она всё стояла и плакала, пока мы не скрылись из виду.


* Разве (укр.).


Итак, я расстаюсь с селом Черненко

С каждым днем в селе положение ухудшалось. По слухам от народа, действительно, фашисты задумали отступать. Русские войска погнали их от столицы нашей Родины, так же и на других фронтах. Какие были в селе немцы – они уехали, уехал и Иван Сергеевич, Надин брат. Вместо них были уже другие, которые как звери рыскали по селу, забирали и увозили весь молодой народ куда-то. Приезжали даже на рабочие места и без всякого разговора сажали в свои машины и увозили.

Однажды так же варварски схватили меня и сунули в машину. Тогда я стал показывать свой паспорт. Мой паспорт тоже схватили и мне не отдают. Ну вот, думаю про себя, и закончилась моя жизнь в селе Черненко.

Привезли нас в село и никого не выпускают из машины. Тогда я опять пытаюсь им напомнить про свой паспорт. Они посмотрели на меня и говорят: «Паспорт будет у нас, а когда прибудем в Германию, мы тебе его отдадим». Тогда я их упрашиваю: мол, «на десять минут отпустите меня, я быстро сбегаю домой и тут же приду». Фашисты посмотрели друг на друга и стали спрашивать полицейских: «Знаете его?» – показывают на меня. Полицейские подтвердили, что меня знают. Как немцы решили меня отпустить? Это просто чудо. Но строго предупредили: «Если не явишься, то будешь вон там!» – показали пальцем на вешальцу, которая всегда находилась на видном месте возле помещения Гестапо. Я еще раз себя заверяю и хлопаю по груди ладонью – что я и правда быстро прибегу. Не успел отбежать, как явился тот самый злонравный полицай Бычков, который и затормозил всё. Схватил меня и ведет к немцам и доказывает, что «он, мол, ненадежный, не надо его отпускать». Тогда немцы «как бараны на новые ворота» смотрят на меня. А я ещё раз доказываю своё: «Не сомневайтесь, быстро прибегу. Ведь мой паспорт остается здесь? Куда я денусь без паспорта? Я обязательно прибегу. Ведь дома надо сказать жене?» Немцы смотрят на свои часы и мне говорят: «Если через полчаса не явишься, то всё равно тебя мы заберем, но будешь висеть», – показывают пальцем на вешальцу. Я соглашаюсь: «Но только отпустите. Я быстро прибегу». Глядя на меня и остальные стали все проситься домой – попрощаться с семьею. Но немцы и слушать не хотят, никого не отпускают.

Таким путем, меня отпустили и еще раз предупредили. Да, действительно я побежал быстро. А в голове разные мысли летят еще быстрее: «Куда деваться? Где можно спрятаться? Ведь светлый день, лесов нет, местность почти неизвестная. Были кой-какие знакомые – их уже давно нет, в том числе и нет моих пленных коллег». Трудно осознать и сосредоточить свои мысли. И как я бежал – как заяц из зубов зверя! А сам себе всё задаю вопросы: как они могли отпустить меня? А может быть, и так: мы делали на прощание людям добро, и люди душевно желали нам удачи и просили Бога. Да, добрые дела без милости Божьей не остаются.

Добежал я до дому, смотрю: висит на хате замок. Думаю: «Что же делать?» Вдруг вижу: в окно стучит моя Надежда. Оказывается, она повесила замок, а сама залезла в окно. Люди прятались всякими путями, чтобы не попасть в руки фашистов. Я быстро объяснил свое положение, подала она мне в окно сколько-то хлебушка, и я быстро отправился в побег. Но знакомого места нет, куда бежать – и в голове не укладывается. В первую очередь, как можно быстрее убегать из села, а потом дальше и дальше.

Пробежал я несколько километров и увидел вдалеке одинокого мужчину и стал держать путь прямо на него. Когда я добежал, то увидел моего знакомого Гришку, нашего соседа, который тоже убежал из села. Тогда мы с ним посоветовались и уже пошли вместе. В заросшем бурьяне нашли большую яму и ее облюбовали в качестве ночлега. Днем мы находились в этом убежище, а ночью выходили на добычу для своего пропитания. Пробыли мы так более двух суток, хлебушко кончился, и решили ночью сходить в село.

Шли мы, как жулики, тихо, чтобы никто нас не увидел. Когда пришли в село, то узнали, что нас очень ищут, даже были установлены патрули из числа полицейских возле наших домов. Да, положение не меняется, в селе враги злодействуют. Нам удалось все-таки набрать продуктов и уйти обратно. Хотелось куда-то скрыться подальше, но везде и всюду немцы. О партизанских делах даже не было никакого слуха, а то могли бы куда-то приобщиться. Приходилось ходить к деду Евстафию, который охраняет сады. Он всегда нас принимал гостеприимно, и от него мы узнавали положение в селе. А мне он всё время очень сочувствовал и говорил: «Ну, Васыль, тебе, кажу, и везет. Долго будешь помнить эту войну, як останешься в живых».

Мысли у нас с Гришкой были только одни: как можно ближе подойти к Днепру, а недалеко от Днепра уже фронт, как нам говорили некоторые. Но как же добраться до своих? Фронт есть фронт, собака и та пробежать не сможет, а ведь мы люди. Тем более немцы отступают, они как звери злые, забрать-то могут и не забрать, поскольку им не до нас, а убить-то могут.

Несколько дней мы ходили по полям. Как-то увидели бродячую лошадь. Чья она и откуда – нам неизвестно, но хозяев близко не было, даже и не было близко селения. В народе существует поговорка: «Один ум хорош, а два еще лучше». Нашли кой-какую упряжку и решили: как бы мы – рабочие и работаем на полях на лошади. И так вот стали на своей лошаденке приближаться всё ближе и ближе к Днепру. Через некоторое время видим: появляются немецкие машины, увозят куда-то своих раненых. Ну теперь, думаем, приближаемся к новому страху. Кто его знает, к чему мы идем? А может, ближе к смерти? Да, никто, конечно, не знает, а уже на сердце страшное волнение, как будто идешь на какой-то суд. Но что будет, то и будь, что Бог даст.


Наша жизнь в руках у немцев

Смотрим – прямо на нас держит путь фашистская машина на гусеничном ходу. Да, дело наше плохое: от них теперь бежать некуда, а побежишь, то хуже будет. Подъехала немецкая машина, выходит из кабины какой-то их чиновник и кричит: «Штой! Рушкий!» И свой пистолет держит на нас. Мы, конечно, встали и стоим: что он будет делать дальше? Он подошел и сразу стал швырять в телеге траву, которая была для лошади. Как видимо, думал, нет ли у нас какого оружия. Когда убедился, что у нас нет ничего опасного, тогда стал спрашивать: «Откуда, куда, дела ваши какие?» Мы говорим, что, мол, поехали возить сено для скота. Тогда он приказывает: «Ап! Ап! Алес!» – то есть раненых увозить в какое-то село. Ну, думаем, они теперь что хотят, то и заставят делать, а откажешься, то законно получишь пулю в лоб. Мы вначале хотели им доказать, что нас заставили сено готовить и не будут знать, где мы находимся. А немец долго не думал, сразу вытаскивает из кобуры свой пистолет и наставляет на нас, громким голосом закричал: «Алес! Капут! Русь! Нихт гуд!» Это значит, что «Сейчас убью! Русский не хорош!» Смотрим, дело плохо: ему нет ничто и убить. Ведь война – с нами разве будут считаться? Киваем головой: «Гуд-гуд! Нихт капут!» (по-ихнему: «Хорошо, хорошо. Не надо нас убивать»). Тогда он показывает на дорогу: «Ап! Ап!» Так и поехали, куда он показывает.

Приехали в какое-то небольшое село. А там нашего брата полно, все кто что делает: кто носилки ремонтирует, кто какую-то телегу. Да, теперь нам не убежать, да и бежать-то неизвестно куда. Настроение стало еще хуже. Через некоторое время смотрим: летят наши самолеты. На моей душе появилась радость. И – горькая до слез обида, что из-за какой-то сволочи попали в плен и какие приняли муки, которым не видно конца, и сколько из нас остались на вечные времена в тех проклятых «лагерях смерти»! Да, действительно, это только сказать, что, мол, был в плену – а ради кого мы страдали? И кто об этом знает? Вполне понятно, наша обида останется с нами навсегда, даже если и попадем к своим. А попасть к своим – это, можно сказать, совершенно невозможно. И еще думаю: «А вдруг и свои будут на нас смотреть как на чужих?» Но всё равно, цель одна: только каким-то путем, но добраться до своих и всю истину объяснить, всю причину, как попал в плен.

Мы находились под охраной, и приходилось делать разные хозяйственные дела. Гришка, мой напарник, так и работал на лошади: где что подвезти, разгрузить и так далее. Но надо понять, что он-то мне и не попутчик: он близко около дома, ему только переждать. А мое положение совсем другое.

Немцы день ото дня становились всё злее к нашему брату. Некоторых даже ударяли кулаками, почти ни за что. А может быть, что-то не понял человек – так они как звери делаются, готовы убить.

Вскоре стало слыхать взрывы снарядов, бомб, стрельбу, то есть фронт приближался по украинской земле. Смотрим – у немцев начинается паника, тамаша. Для нас уже понятно, что они не в силах держать фронт. Без конца увозят куда-то своих раненых, а некоторые машины увозили убитых, наложенных как дрова.

У меня в голове были только одни мысли: «Бежать. Но как же через немецкий фронт? Как и где его можно обойти? Как всё это сделать? – «в голове ума не хватает».


И наконец-то совершил побег

Дело было так. Заставляли нас грузить на машины разные медикаменты и всякие приспособления для раненых, в том числе и медицинские носилки. Машина груженая ушла ближе к фронту. Тогда я беру одни носилки и как бы следую за машиной – сделал вид, что усердно помогаю. Увидели некоторые немцы и даже похвалили, говорят: «Гуд-гуд, русь». И таким путем, я шел всё ближе к фронту. А фашисты, как видимо, думали, что я стану раненых носить на носилках, и так меня допустили почти до самой передовой.

Я шел с носилками и всё обглядывал, где какое место, чтобы удобнее было бежать. А в это время думаю: «Как же набрать столько мужества, чтобы бежать изо всех сил по направлению к своим? Наверно, не успеешь и несколько шагов пробежать, ведь тут же откроют огонь. Что же делать? Надежда только на Бога».

Как обычно, на фронте бывает и тишина, то есть когда те и другие готовят боеприпасы. Потом поднялась стрельба со стороны русских. Немцы в это время стараются прятаться в окопы: понятно, что никому не хочется погибать. Мне стало хорошо видно, откуда стреляют русские.

И так я пробирался с медицинскими носилками ближе к немецкой передовой. Но если бы я шел без носилок, то, конечно, меня бы и близко не допустили к фронту. Да и надо сказать, что за мной немцы всё же наблюдали.

Смотрю, в полусогнутом виде подбегает ко мне какой-то немецкий офицер. И стал меня спрашивать: «Кто тебя послал сюда? И зачем?» Я набрался смелости и говорю: «Какой-то офицер. Он мне предложил носить раненых, и я согласился, буду помогать». Тогда он на меня посмотрел и говорит: «О, о, гуд-гуд». А я сижу и сам про себя думаю: «Да, буду я вам, врагам, таскать, как бы не так, у меня только тело здесь, а все мысли и душа давно уж у русских». Но делаю вид, что буду пока находиться вот тут, а как будут раненые, тогда я буду работать. И так офицер немецкий отошел от меня в сторону и другим рассказывает, как видимо, обо мне.

Как же было тяжело прожить эти минуты, последние минуты в фашистских руках! Как можно было помыслить о побеге? Кажется, совершенно невероятно: ожидается явная смерть со стороны противника.

Вскоре опять на этом фронте открылся огонь, немцы стали прятаться в окопы. И вот только в этот момент я и решил бежать по направлению к своим. Сколько было сил и с такой бесстрашностью и решительностью я пыхнул от врагов! А ведь надо пробежать немецкую передовую линию и добраться до нейтральной полосы. Добежал я до передовой противника, и всё происходило как во сне. Фашисты увидели и сразу стали что-то кричать и открыли пулеметный и автоматный огонь. Пули летят как пчелы вблизи меня. Я падаю, быстро подымаюсь и снова бегу. Таким путем, сколько мог бежал. Но основательно забилось мое сердце – кажется, вот-вот упаду и больше не встану.

И так я уже на нейтральной земле, то есть между русским и немецким фронтом. Невозможно всё передать, да и трудно поверить, что ни одна пуля меня не задела. Долгое время я лежал недвижим и не мог отдышаться. А чтобы снова подняться и бежать – невозможно, так как со стороны русских сильная стрельба. Немцы тоже стреляют. Получается перекрестный огонь. Ужасный случай, который трудно описать. Долго я пролежал недвижимым, ожидал более удобного момента. А поскольку был недвижимый, то понятно, что фашисты считали, наверное, убитым.

Снова появилась тишина на фронте. Сосредоточился в силах и мыслях и еще раз сказал: «Помоги мне, Господи». Только поднялся бежать – немцы опять открыли по мне огонь. Бежал я короткими перебежками. Сам собою удивляюсь: как такое может быть, что действительно ни одна пуля даже не задела меня, – для меня это было ужасно. И потом снова я лежал, выбирал более удобный момент.

А в голове разные были мысли: как меня встретят русские? Как они будут смотреть на меня? И поверят ли мне? Ведь я уже длительное время находился в плену – с октября-месяца 1941 года, а теперь уже 1943 год, сентябрь-месяц. Промежуток большой, много сменилось всякого руководства, кто может теперь знать, что защитники Одессы, которые так стойко и мужественно сражались, потом попали в плен? Но что бы ни было, а свои есть свои, и какая-то история должна, наверное, храниться. К тому же, я ведь не по своей воле оказался в плену. Хоть нас и учили, в мирное еще время, что одну пулю всегда нужно держать в кармане отдельно – для случая, чтобы не попасть живьем в плен, – но надо сказать, что такое воспитание больше гласит к трусости, а человек может быть еще полезным для нашей Родины.

Итак, долгое время я находился на нейтральной линии. Снаряды рвались вблизи меня, неоднократно заваливало землей, кой-как выбирался и полз в другие воронки; думаю: в одну и ту же воронку не должен попадать снаряд, а рвется он где-то в другой стороне. Бывало и так: только успел отползти с того места, где пролежал долгое время, как вижу – снаряд попадает именно туда. Выбирался с великим трудом из-под комьев земли и опять полз. Земля украинская – черноземная, тело от бега было потное, бежал, падал. И на что я был похож? Да, можно представить, в каком я был состоянии и какой был у меня вид. К тому же, я уже голодный. Хотя какая тут еда, забудешь про всё. Фашистские снаряды, которые не долетают до русской передовой, рвутся на нейтральной земле. Русские снаряды, которые не долетают до немецкой передовой, тоже рвутся на нейтральной земле. Бесконечный вой снарядов, летящих над моей головой. На спасение жизни не было почти ни малейшей надежды. Чтобы встать и бежать – невозможно. Нужно ждать какое-то затишье. А ползти – значит, надо выйти из воронки, а на ровном месте вражеский пулемет как косой косит.

И только лишь к концу дня наступила тишина на этом фронте. Я медленно стал ползти ближе к передовой наших. Про себя думаю: «А если встать и бежать сколько есть сил? Но кто его знает, а вдруг они почтут за кого-то и будут стрелять? Да, положение пока непростое. Как оповестить – что, мол, я свой?»

Подполз еще ближе и стал кричать: «Эй! Братцы! Я свой! Я свой! Вы слышите меня?! Я свой!» А сам всё ближе и ближе добираюсь до окопов. Как-то оглянулся назад и вижу: в стороне тоже кто-то ползет. По мне прошла дрожь, думаю: кто же это, что за человек?

Я уже оказался близко от окопов, кричу: «Я свой!» – и одновременно встаю и быстро бегу к окопам. Добегаю до передовой и говорю: «Слава Богу! Вот теперь я добрался до своих».

А те, которые оказались позади меня еще двое, – тоже такие же беглецы, но для меня незнакомые. Наши солдаты и офицеры встретили нас холодным взглядом – о чем я и думал, и не ошибся. Даже ни о чем не спросили, а сразу же повели в «особый отдел».


К СВЕДЕНИЮ ЧИТАТЕЛЯ

Все мои рассказы написаны вкратце, поэтому они так и называются – «Краткие рассказы Василия Осипенко»*. А если писать более подробно, то на это потребуется очень много времени, которого, к сожалению, не имеется. Все рассказы писались только в ночное время и ни разу не переписывались – так что, можно сказать, «черновик».

Конечно, для некоторых читателей, наверно, не создастся особого удовольствия в размышлениях, но надо понять то, что жизнь моя, действительно, была, как видите, необыкновенной и больше всего проживалась в страхе и горе. Горькая участь моей жизни также продолжается и в 3-й части книги. А данную часть можно было бы озаглавить «Страшные рассказы Василия Осипенко».


* Авторское название книги (прим. ред.)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


К ПОБЕДЕ !


В «особом отделе»

Вооруженные солдаты доставили нас до «особого отдела». Обыкновенный скотный двор, в котором был небольшой домик, где находились офицеры. В этом дворе нашего брата было много: как видимо, некоторых освобождали в лагерях военнопленных, других забирали в селах и городах (тех, которые как-то освобождались из лагерей). Потом каждого вызывали и спрашивали, и, таким путем, пропускали нас как через мелкое сито.

Походная кухня привозила обед, стали мы получать нашу родную солдатскую похлебку. Более трех суток находились в этом дворе, спали в соломе – уже это для нас было неплохо. А что касается отношения к нам, то, надо сказать, не совсем-то хорошее. Да, конечно, люди все разные, может быть, некоторые в момент страшных боев убегали на сторону противника. Поэтому и требовалась тщательная проверка, на это обижаться не приходится. Когда дошла очередь до меня, я всё рассказал, как было дело в 1941 году – как мы находились в обороне под городом Одесса и как нас сдало наше русское командование в плен. Из тех защитников Одессы осталась, может быть, какая-то частица в живых, а большинство погибли голодной смертью. Меня долго не держали, так как им было известно, кто и когда предал нас. Также я рассказал о своем командире: «Товарищ Волков был очень хороший командир, всегда находился с солдатами на самой передовой линии, но и он тоже попал вместе с нами в руки фашистов. Мне его приходилось видеть только один раз, и больше я его не видел; жив он или нет, я не знаю». И коротко я рассказал о жизни в плену, что из-за какой-то сволочи мы приняли великое страдание и многие погибли.


Запасная часть

Из «особого отдела» нас перевели в запасную часть. Когда продвигался фронт, так же продвигалась запасная часть, и со временем всё больше появлялось в ней новых солдат.

Вскоре наш путь лежал дальше по Украине, и следовали через село Черненко. Я своего командира попросил: мол, забегу на минутку. Командир был человек пожилого возраста, он почти всё знал о моей жизни и, конечно, меня отпустил и сказал, где они будут отдыхать, чтобы я подошел на то место.

Как только я появился в селе, тут же стали попадаться знакомые люди. Для всех было диво, что я оказался уже в русской армии, так как все считали, что меня забрали немцы. Ну что тут можно сказать: организовалась встреча и проводы из села. Бывшая моя хозяйка тетя Шура быстро пришла встретить и проводить меня, также пришла и баба Петушиха. Кой-что я им рассказал о своем бегстве, все они с удивлением слушали и переживали. Задавали разные вопросы: «До дому теперь пидишь чи куда?» Я говорю: «До дому и до хаты пойдем, когда кончим войну. Да и это еще не главное. Главное то, останусь ли в живых?» Все мои знакомые сельчане были очень приветливые и провожали меня как родного, об этом их гостеприимстве невозможно забыть, поэтому украинский народ остался в памяти навсегда.

Узнал, что те, кого увезли немцы, так и не вернулись. А что касается полиции и других чиновников, которые работали на сторону противника, – все разбежались кто куда, а ярого полицейского Бычкова, как мне сказали, повесили на ту самую висельцу, которая была возле полицейского помещения. Этот Бычков часто мне тормозил во всем, особенно ему так хотелось, чтобы мне дали розгов, а розгами он вполне мог убить.

Вот как всё меняется в жизни. Недавно около этого места угрожали мне смертью, в том числе и этот самый Бычков, а получилось наоборот: враг отступил, и вся его свора разбежалась кто куда.

И так мы с сельчанами распростились за околицей села, возле того самого места, где когда-то сидели мы с товарищем, когда вышли из плена, и к нам подходили жители. Дали мне кой-что на дорогу из продуктов, а моя тетя Шура принесла «милай». Я их всех поблагодарил, в том числе и мою Надежду Сергеевну, и отправился в путь со своей запасной частью.


Поход за походом

На первый взгляд кажется, что уже всякая обида закончилась, которую мы видели от фашистов. Да, действительно, что лишь кажется, а фактически обида всё еще продолжалась, но теперь от своих.

Через некоторое время нас переодели в военную форму, но это только я так выразился, что, мол, нас переодели, – а как переодели, это вопрос. Дали нам всё старьё, которое надо давно выбросить вон, а не солдат переодевать. Но кому что скажешь, только можешь подумать, про себя.

Почти ежедневно мы находились в походах. Когда наступало ночное время, старались добраться до какого-нибудь села, но села попадались разные, были и совсем небольшие хутора. Офицеры и всякие командиры занимали дома и в эти дома нашего брата не пускали, а без стеснения говорили: «Вон там много возле дома соломы, там и переночуйте». Осенняя холодная пора, а иногда были дожди. Так как же быть? Где можно обогреться или просушиться? Да совершенно негде. Даже случались такие моменты, что если где в сарае была скотина, то вот возле нее и согреешь свою бедную душонку. Ляжешь около свиньи или около коровы и постепенно греешься: то один бок, то другой. И утром опять идешь в дорогу. А что касается «кормежки», то, надо сказать, плоховато – больше всего давали сухарей, да и тех-то не досыта. Конечно, для нас всё это было понятно, без особых слов.

Как-то я заболел, но поход надо держать. В голове мысли: «А может, попадется какое-нибудь большое село, и хорошо бы переночевать в теплом деревенском доме. Для нас это было бы счастьем. Действительно, уж не помню, когда приходилось нам ночевать в теплом доме». Наконец-то добрались до какого-то хутора, а там уже оказалась другая воинская часть расположена. Что же касается нас, то и думать не стоит: опять придется спать кто где найдет. Так вот я и решил подряд дома проверять, чтобы найти местечко переночевать. Захожу в один дом, смотрю: полный дом военных, даже и по полу пройти невозможно, все улеглись спать. В хате тепло – ну так бы и не вышел из нее. Говорю: «Ну как же, братцы, где бы мне переночевать? Что-то приболел, силы нет, да еще дождик помочил». Некоторые отвечают: «Дак ты же видишь, что негде, что же спрашиваешь?» А я смотрю и сам себе думаю: «Что, правда, их спрашивать – вон заберусь под стол и там переночую». Так и решил, говорю: «Вон под столом есть место. Как-нибудь, хоть и в согнутом виде, а всё же в тепле – не пропадать же мне на улице». Так и получилось: забрался под стол и так хорошо уснул (хотя ноги потом чуть разогнул). А утром стали про меня болтать: «Ну, – говорят, – солдатская находчивость у него есть».

И таким путем, много нам приходилось шагать по земле украинской и спать приходилось в трудных условиях. Но ничего не поделаешь: война, хорошего она мало кому приносит, а больше всего горя да страха. И такая уж участь выпала на нашу долю, долю солдатскую.


«Пёстрые»

В запасной части были люди всякие. И те, которые раньше даже не служили в армии; другие были осужденные и отбывали срок в тюрьмах, их освобождали – и тоже в воинскую часть. Дело общенародное – очищать советскую землю от фашистских захватчиков, так как враг проник в глубь России и подходил к подступам столицы нашей Родины. Вполне понятно, что война была затяжная очень, и не приходится обижаться на плохое питание, одеяние и так далее. Да, еще были люди, которые находились в плену у немцев; к тем людям особенно подходили неблагоприятно.

Вот поэтому и прозвали запасную часть – «пёстрые». Слово «пёстрые» – это типа «разношерстные» (ну, например, как бывают темные пятна на теле у свиньи или другой скотины). А еще это слово можно понять иначе: мол, «запятнанные». Да, надо сказать, что из-за какой-то сволочи и я попал под такую позорную кличку. А что же можно поделать? Кому что скажешь? Или чем теперь докажешь? Конечно, ничем, а всю свою горькую обиду приходится терпеть до слез.


Рота ПТР

Слово «ПТР» означает «противотанковые ружья». Так вот, в запасную часть прибывали так называемые «покупатели», то есть командиры из тех воинских частей, которые непосредственно участвуют в войне. Каждый «покупатель» выбирал кого он хотел, вернее, по специальностям: пулеметчик, минометчик, связист, танкист. Так же и командный состав: командиров отделения, старшин, офицерский состав. Были и такие «покупатели», которые спрашивали: «А не был ли ты в плену?» – так как таких людей не всякий «покупатель» брал. Да, действительно, много мы видели плохого от немцев, а теперь видим плохое отношение от своих. Как было обидно, невозможно передать! Ведь вся страна знала о наших действиях на фронте под Одессой – за что мы и получили благодарность от тов. Сталина – а теперь нас ни за что не считают.

В одно прекрасное время появился еще один «покупатель». Как всегда, всех нас выстроили, а вдоль строя ходит он и выбирает. Тут сразу было видно, что этот офицер – настоящий вояка, смелый, боевой, но и обходительный с солдатами: речь его такая, как бы сказать, приятная, у него нет этакого «приказного» тона. Посмотрел он на нас и с улыбкой спрашивает: «Ну что, братцы, пойдем бить врага?» Все хором отвечают: «Пойдем!» Тогда он говорит громким голосом перед строем: «Кто был в тюрьмах – выходи!» Все тюремщики стали выходить, и он их устанавливает в свой строй. Далее говорит: «Кто был в плену – тоже выходите!» Конечно, и эти люди все стали выходить смело, потому что бояться нечего, а скорее бы выбраться из числа «пёстрых». Таким путем, и я вышел из строя. Стоим и сами собой говорим: «Что же он хочет? Будет брать нас или нет? Кто его знает, зачем он так явно нас отобрал». Другие, стоящие неподалеку, офицеры стали вслух над ним смеяться и говорить: «Ну и набрал ты себе вояков! Что ты с ними будешь делать? Ведь эти люди – «пёстрые». Ха-ха-ха!» Какое унижение и насмешку приходилось слышать от «своих», плюс к тому же от офицеров! С удовольствием бы подойти и плюнуть в харю той скотине, которая так унижает человеческое достоинство. Впоследствии оказалось, что эта скотина и на фронте-то ни одного дня не был, а просто присосался к запасной части, так тут и живет, и он же в дома нас не допускал ночевать во время походов. Вот какие были люди, и всё нам приходилось терпеть.

Но наш «покупатель» отвел нас в сторону, от всех подальше, и стал с нами вести беседу и знакомиться с каждым в отдельности. Когда дошла очередь до меня, я всё ему рассказал – где мы были на фронте, и как попали в плен, и какая жизнь была в плену и т.д.

Почему-то нам сразу понравился этот командир, понравилась его простота речи. Он был для нас как товарищ, но мы его сразу как-то зауважали. Вскоре выяснилось, что это – командир роты ПТР старший лейтенант тов. Новиков. И он уже настоящий фронтовик, несколько раз ранен и награжден за отличные действия в боях с противником. Ознакомил нас с противотанковыми ружьями и рассказал о их значении в бою. Так он и говорил, что служба наша – особенно опасная, где требуются люди высокого мужества. Да и не секрет, что против немецких «тигров» устоять не всякий сможет. («Тигры» – это их быстроходные танки. Когда видишь своими глазами – да, действительно, они похожи на тигров, потому что окрашены под цвет тигров.)

«И к тому же, – он продолжал свою речь, – что вы слышали? Как надо мной посмеивались. Потому что не все могут на вас надеяться, оттого вас и прозвали «пёстрыми». Так вот, давайте мы себя покажем, что можем воевать и защищать свою Родину. Ни один из нас не должен быть отстающим, какой бы страх ни был. Ясно, хлопцы?» Тогда все в один голос ответчают: «Ясно, товарищ командир! На нас можете надеяться, не подведем. Погибать будем, но без приказа – ни шагу назад». И наш командир остался как бы доволен нами.

С тех пор мы своего командира очень полюбили и все его указания выполняли точно и вовремя. В первые же дни он меня поставил командиром отделения ПТР. С новым для нас оружием мы быстро ознакомились и начали учиться стрелять из него по мишеням. Все мы были друг с другом незнакомые, но уже вскоре стали дружными и уважали друг друга. И в этом надо отдать должное нашему командиру роты тов. Новикову. Он всех нас быстро сплотил и постоянно внушал нам значение нашей роты. Говорил, что если пойдут вражеские танки, то надо мужественно стоять против них, а если мы их пропустим, то за ними пойдет и вражеская пехота, и нам тогда несдобровать, и так же остальным нашим братьям. «Помните! что мы обречены на смерть, и смерти надо не бояться. Наши имена вечно будут поминать в воинских частях советской армии, – так он нам внушал ежедневно. – А если из нас кто останется, то это самый счастливый человек будет, жизнь после войны наступит превосходная, нашему брату будет великий почет от народа, и Родина нас не забудет». А потом немного улыбнется и говорит: «А мы постараемся все остаться, если будем дружно жить между собою, тогда будет легче бить врага. Наши войска сейчас ведут наступление на всех фронтах». Воспитательные слова командира всё больше проникали в наши сердца. Кроме того, он очень заботился о нашем питании, и каждого спросит: «Как дела? Как твое настроение?»


«Тигры» идут!

Утренний осенний туман окутал передовую линию. Смотрим: прибегает запыхавшийся от бега солдат – и прямо к командиру роты. Это оказался связной комбата, который принес извещение, что идут немецкие «тигры», нашей роте надо немедленно приближаться к передовой линии и принять участие в бою.

«Вот теперь всем понятно, – говорит наш командир, – что враг использует момент, пока туман, и ведет наступательные бои. Так вот, братцы, немедленно к оружию! И еще раз прошу и напоминаю: не подвести меня как командира и без моей команды ни шагу назад. Ясно?» Все ответили хором: «Ясно, товарищ командир!» – и тут же быстрым шагом мы пошли ближе к передовой. А у самих и ноги толком-то не шагают от страха. В мыслях одно: «Танки. Как их не пропустить через передовую? Ведь они как подойдут, так и начнут делать развороты, чтобы всех нас завалить в траншеях». Да, положение очень страшное.

Только мы успели дойти до передовой линии, как, слышим, передают: «Тигры» идут! «Тигры» идут! «Тигры»! Приготовиться!» А они и правда поднимают такой рев, гул моторов, что очень действует на нервную систему. Но наш командир действительно был настоящий вояка: он уже у нас впереди и показывает каждому расчету место, где можно залечь, с тем чтобы было поудобнее.

Туман, как видимо, немного рассеялся, и стало хорошо видно идущие прямо на нас немецкие танки. Когда они начали подходить ближе, тут еще налетела масса вражеских самолетов, которые стали бомбить. И не знаешь, куда смотреть: или же спасаться от бомб, или же вести огонь по танкам. А ведь мы слово давали: не допустить их через наши передовые. Вдруг слышим команду своего командира: «Хлопцы! Огонь! Огонь! По «тиграм»!» Тут, конечно, сколько было сил и энергии – стреляли и стреляли.

Действительно, не всякий может такое утерпеть: смотрим – некоторые стрелки других подразделений пыхнули назад. Но наш командир роты и на них закричал: «Куда! Куда! Стойте! Ни шагу назад!» А когда слышишь и видишь своего командира, то делается как-то бесстрашно, и мы все продолжали вести сильный огонь по противнику. А наш командир всё время с нами, и слышен его голос: «Беглым! Огонь! Огонь!» Тут получилось густое облако дыма-пыли и сплошной гул: от взрывов вражеских снарядов по передовой и от выстрелов наших орудий. Бой длился, наверное, около часа. Потом появилась масса пожарищ, загорелись вражеские «тигры», так как выстрелы наши были бронебойные. Фашистские экипажи стали выпрыгивать из горящих танков, а некоторые не успевали и выбираться – сгорали вместе с ними. Несколько танков пробрались через передовые, но там они тоже погибли.

Так что на этот раз наша рота особенно отличилась в бою, и победа осталась за нами. После боя все, кто был вблизи, кричали: «Ай да рота ПТР! Молодцы! Сколько уложили вражеских «тигров» – вот это здорово!» И оказалось, что высокое командование тоже наблюдало через бинокли и хорошо видело всю картину боя из тыла.

Вполне понятно, что война без потерь не бывает: также много погибло и наших братьев, а иные были тяжело раненные. Этот бой был вблизи селения Крымки, и остался в памяти навсегда.

В этом тяжелом бою нашего старшину убило, а без старшины роты – невозможно, потому что надо доставлять на передовую линию продукты питания, боеприпасы, одеяние и так далее, и сдавать оружие, вышедшее из строя, и давать заявку для походной кухни, и ежедневно передавать сведения в письменной форме, сколько раненых и убитых. Так что для старшины много заботы, а кроме того, нужно и в бою принимать участие вместе со всеми.

Тут во время затишья командир роты подходит ко мне и говорит: «Так вот что, браток, я назначаю тебя старшиной. Думаю, что ты справишься с этой работой», – и мне немного улыбнулся. А ведь отказываться на фронте нельзя, поэтому говорю: «Кто его знает, справлюсь ли я?» А он мне говорит: «Так вместе мы всегда будем. Что непонятно – подходи ко мне, и всё у нас будет в порядке». После нашего разговора он собрал солдат, поблагодарил за отличные действия в бою и ознакомил с новым старшиной.


К сведению читателя

Все действия, какие проходили на фронтах, я описывать не буду, потому что многие подобны другим и читателю не покажется особо интересно, а буду описывать только отдельные эпизоды своей фронтовой жизни.

Чем вызвано описание моих рассказов? Не в порядке какой-то особой хвалы, а просто в качестве памятных воспоминаний о годах своей молодости. Так как жизнь моя подходит к концу и неплохо будет, если успею. И в свободное время можно самому почитать: это даст какую-то бодрость и душевные чувства. К примеру, зачем ходить в кино, если всё это происходило на своих глазах? А ведь нет: когда посмотришь какую-то картину, то получаешь душевное удовольствие.

Да плюс к тому, всю прожитую мною жизнь и до сих пор не знают мои родные , в том числе мои дети и внуки.

А может быть, найдутся и такие люди, которые после моей смерти будут бережно относиться к этим рассказам и вспоминать меня добрым своим словом, как великого страдальца и как солдата-защитника с беспредельной любовью к нашей дорогой Родине.


Командир роты

Стал я занимать должность старшины. С командиром роты жили очень дружно. Да и надо сказать, он был очень человечный и справедливый во всех отношениях. Солдаты его очень любили, он со всеми был как товарищ. Можно привести такой пример. Иногда я получал не только продукты, а также вино-водку для всего состава и всем солдатам по определенной мере выдавал. Как-то пришлось налить полную солдатскую кружку вина и предложить своему командиру: ведь неудобно дать ему по назначенной мере. Тогда он и спрашивает: «А по сколько сегодня дали вина?» Я говорю: «По 150 грамм». Тогда он говорит: «Вот отлей и сделай столько, как и всем, и никогда мне больше, чем остальным, наливать не старайся». Даже из этих соображений надо определить человека, какая была его скромность. Да это я только один пример привел, а таких примеров было много, вот поэтому его и любили все солдаты, и в бою он где-то не прятался, а всегда был вместе со всеми. Надо сказать, что редкостный человек, а большинство начальства были совсем другие.

Итак, нашей роте приходилось неоднократно отбивать вражеские танковые атаки, и, как всегда, победа была за нами. Вскоре по всей дивизии прошел слух, что командир роты тов. Новиков заслуживает большого почета перед высшим командным составом за отличные действия в боях. Стали появляться политработники в нашей роте – с интересом: мол, как это он смог воспитать таких неблагонадежных солдат? И некоторые даже вслух говорили нашему командиру в присутствии подчиненных: дескать, «как это ты мог с такими-то людьми, с «пёстрыми», ха-ха-ха, отбить такую силу врага?» А наш командир был очень горячий, но безвредный, а порой выражался даже нецензурными словами. Так вот он и отвечает: «Пошел ты, знаешь куда? На три буквы! Ведь тут замечательные люди, а особенно те, которые были в плену, они видели страшные трудности, да и не по своей вине попадали в плен, – так зачем их теперь пятнать? Они уже доказали и еще докажут себя в боях, а вы говорите, что «пёстрые»! Надо думать, что говорить. Пришли по делу – говорите о деле, а то сами не знаете, что болтаете». А я стою в сторонке и слушаю, думаю про себя: «Молодец товарищ командир». И так он того отчихвостил, что тот покраснел и сказать не знает чего, так и ушел, как говорится, несолоно хлебавши. Да, действительно, наш командир был настоящий человек, и благодаря его воспитанию-руководству, хорошему отношению к солдатам, всегда и оставалась победа за нами. Но были вот такие подобные болтуны, которые винтовку-то в руках не держали, а на свою грудь навешивали медали за счет кого-то.

Пробыли некоторое время мы на этом участке, и стали нас переводить дальше. Как-то в одном безопасном местечке устроили привал, и хороший обед привезен был. Конечно, кто хочет умыться, побриться – пожалуйста. Смотрим, и прибыл командир полка с политработником. Ну, думаем, что-то невероятно. А именно: оказалось, что они привезли награду нашему командиру роты. Тут устроили торжественное собрание, чтобы вручить ему какую-то награду. Выступил с речью командир полка. Конечно, похвалил всё наше подразделение и в конце речи зачитал приказ: о награждении нашего командира орденом Ленина за отличные действия в боях против вражеских «тигров». Конечно, как и всегда в таких случаях, мы от души похлопали. Но почему-то он пошел очень медленно за получением награды. А мы все стоим и смотрим: вот сейчас ему будут вручать такую большую награду, – и мы снова усердно похлопаем. Но тут произошло совершенно неожиданное явление. Наш командир роты дошел до того места, где он должен получать награду, и спрашивает: «А что есть моим хлопцам?» Ему отвечают: «Пока им ничего нет, кроме благодарности». Тогда он говорит: «Я не один бил вражеских «тигров», а били вот и мои хлопцы», – показал рукою на нас. Потом его стали убеждать: что, мол, «их еще рано награждать, они ведь новички у тебя, а тем более ты сам знаешь о них – что они «пёстрые». Но наш ротный командир стоит и сильно взволнован – так и хочет, видимо, выпалить матом, но сдерживается, – машинально поправляет свою форму, строго смотрит в глаза командиру полка и говорит: «Благодарю за благодарность. Били и будем бить врага еще лучше, пока не освободим нашу родную землю. А что касается ордена, то я его получать не буду. Надо было спросить меня, кого представить к награде из моей роты, – я бы, конечно, дал тех людей, которые достойны не меньше меня. Вы говорите, что они новички? Да какие они новички, когда с первых дней войны участвуют в военных действиях? А что касается плена, то, надо сказать, они гораздо хуже находились, чем другие на фронте». Я понял, что он это говорил обо мне, так как я ему всю свою жизнь рассказывал, ночами в окопах. Но тут ему много говорить и не дали. И орден он не получил. Да, можно представить, какой был наш командир. Таких, наверное, больше и не было на всех фронтах. С таким командиром и в боях не страшно, и можно выполнить любое задание в деле защиты нашей Родины.

Как-то во время длительного привала я решил написать письмо своим родителям. Нашел бумаги и карандаш и совсем было сосредоточился к письму. Но задумался. Ведь мои родные давно, наверное, считают меня погибшим, более двух лет они не получают от меня писем. Война. Вполне понятно, что разве можно считать в живых за такое длительное время молчания? Бедные мои родители, они сколько пролили и проливают слез обо мне! Особенно милая моя мать – сколько она, наверное, пролила слез! А что касается отца, то он, может быть, тоже в армии: такого возраста мужчин мне приходилось встречать в рабочих батальонах. Да, а стоит ли мне писать? Ведь завтра, нам сказано, опять в бой – и буду ли я живой? Так как нет ни одного боя, чтобы не было убитых наших братьев. Стоит ли мне возбудить душевную боль матери? За такое длительное время моего молчания она в какой-то степени успокоилась, а я своим письмом возобновлю материнские слезы. И так я долго сидел над листком бумаги и всё перебирал в голове мысли. Безусловно, что очень хочется оповестить своих родителей и близких родных о том, что я в настоящее время жив и невредим. Какое будет у них радостное волнение – это невозможно передать! Без особых красочных слов понятно.

Но так я и не решился написать письмо. А просто сидел и всё думал и думал, и так свое свободное время я и провел в одиночном размышлении.

Не успел успокоиться от душевного волнения, смотрю – подходит ко мне мой командир роты и подает сверток бумаги: «Вот, товарищ старшина, раздай всем солдатам эти мундштучки». Потом немного улыбнулся и сказал: «Что-то ты, я гляжу, уж очень переживаешь?» Тогда мне пришлось признаться о том, что я хотел письмо написать, но решил воздержаться. Командир спрашивает: «А почему?» Тогда я ему объяснил всю причину. Он выслушал и говорит: «Получается, что ты можешь терпеть? Другой бы уже давно написал. Я советую, – говорит он, – пиши. Пусть мать порадуется твоим письмом». А я говорю: «У нее не столь будет радости, сколько печальных слез, она без конца будет плакать потом, а сейчас она уже более спокойней, думает, что меня нет в живых». – «Так-то так, – говорит он, – но всё же надо написать, мой совет такой».

После беседы с командиром я пошел к солдатам раздавать те мундштучки, которые даются каждому для того, чтобы там был вложен домашний адрес и в случае смерти чтобы похоронная команда могла сообщить согласно указанному месту жительства. Ну, и такой мундштучок я, конечно, взял и себе, написал подробный адрес, свернул бумажку трубочкой, и положил его в маленький кармашек около ремня. Да, а может, завтра он будет в сумке у командира похоронной команды? Кто знает? Завтра в бой. Это только легко сказать, а кто-то должен лежать на поле боя навсегда.

Итак, окончился наш привальный отдых, и снова пошли в поход – туда, где это требует Родина!


Бой на переправе

Противник подтягивал свои войска к переправе, чтобы перебраться на другую сторону Днепра. В этом месте сосредоточилось большое количество машин, танков и живой силы противника. Наша задача – нанести удар по вражеской технике и потопить врага в Днепре.

Эта переправа была под сильной охраной, и близко к ней подойти было невозможно. Но приказ есть приказ: необходимо приблизиться и открыть огонь. Наш командир роты какими-то путями нашел, как нам пробраться туда: шли среди больших зарослей камыша, где противник нас и не заметил, и за счет этих зарослей мы добрались до нужного расстояния. Мы оказались почти в тылу противника. Подходит время очень опасное – или же выиграем, или проиграем. От сильного волнения прекращается дыхание: ведь нам буквально угрожала смертельная опасность. Кругом была вода, а рядом кишела вражеская пехота. Отступать в крайнем случае нам было бы совершенно некуда.

Долго мы лежали в камышах, окапываться было невозможно из-за сырости. Наш командир роты послал связного к командиру полка – чтобы они обращали внимание на нас, и когда мы откроем огонь, то в это время чтобы нам помогали с другой стороны. Через некоторое время смотрим: появилась вверху ракета зеленого цвета – это и есть условный знак со стороны наших войск. Мы по команде командира начали стрельбу. Как только открыли огонь, у немцев произошла полная паника: они и не ожидали выстрелов из камышей. Надо сказать, тут мы много «уложили» вражеской техники, а часть утонула в Днепре. После такого сильного боя противник не выдержал и стал отступать, много было немецких трофеев, также раненых и убитых.

Снова прошла волна по всему фронту, что рота ПТР отличилась – та, где командиром роты тов. Новиков. Но наш командир особой хвалы и не преследовал, а всей душой стремился быстрее очистить советскую землю от фашистских захватчиков и как можно с наименьшими потерями солдат. В таком же духе он воспитывал и своих подчиненных.


Забота командира о солдатах

Наш командир роты всегда уделял особое внимание на наших братьев, как в одеянии и также в питании.

Как-то походная кухня стала привозить обед не совсем приятный. Хотя нужно и подумать о том, что столько лет идет война на нашей земле – где же можно набраться, чтобы приготовить хороших обедов: мясо и т.д. И порой нам привозили простой овсяной постный суп.

Длительное время стояли мы в обороне на Днепре, село Британы (то есть наши позиции – на левом берегу Днепра, а немцы – на другой стороне Днепра). Так что мы за счет села обогревались. В домах мирных жителей почти никого не было, село пустовало. Чтобы найти какую-нибудь скотину для мяса – было трудно, нигде поблизости ничего не найдешь. Только был один очень богатый мельник, то есть когда-то он управлял мельницей, так у него и хлеба, как видимо, много, и полный двор скота.

Однажды наш командир нам и говорит: «Вот что, хлопцы, если так будем питаться, то против вражеских «тигров» нам не устоять». А мы все слушаем, что же он хочет дальше сказать. «Надо как-то у этого мельника хоть одну свиньишку стащить. Да и он-то в этом особо не пострадает», – так и сказал наш командир. Тут сразу некоторые улыбнулись и говорят: «Ведь это же будет считаться грабежом?» Тогда и он улыбается и говорит: «Так вы зря-то не делайте: там, где последняя скотинишка у хозяина, – этого делать нельзя, а там, где у хозяина полный двор скотины, это будет не грех – ведь мы же его защищаем». Общий смех. Тогда один из нашей роты, по фамилии Смолин, своим хриповатым голоском говорит: «Всё будет сделано так, что и хозяин не услышит. Я могу это сделать». Командир его спрашивает: «Ты в тюрьме-то был, что ли?» А он как бы с гордостью отвечает: «Так точно, товарищ командир!» – «А за что же ты сидел?» – «За кражу, товарищ командир!» Тогда командир роты ему и говорит: «Так вот, иди по своей специальности и корми хлопцев мясом». И опять общий смех.

Я не буду останавливаться на подробностях этой кражи, а действительно этот самый тюремщик наутро всю роту обеспечил мясом, даже готовым вареным. А на следующий день он со своими дружками где-то разыскали мёд. И так наша рота стала жить зажиточно по сравнению с другими стрелковыми подразделениями. А через некоторое время наши тюремщики где-то раскопали в земле бочку виноградного вина – ну, тут совсем хорошо. Стояла зимняя пора, и для обогрева, особенно когда стоишь на посту, это вполне не помешает. Притом оказалась бочка очень большая, так что мы ведрами, котелками давали другим солдатам из рядочных подразделений. В этой местности, где мы стояли в обороне, земля славилась виноградниками, поэтому почти у каждого хозяина было закопано виноградное вино.

Тогда наш командир смотрит, что дело пошло на кражу и говорит: «Ну, товарищ Смолин, больше пока ничего не надо, кражу прекрати до особого распоряжения. А что касается вина, то смотрите, чтобы кто не напился через меру, а то загремим все в штрафную роту». Но надо сказать, что пили и ели все в меру и никто из наших братьев, как говорится, «воды не замутил». А особенно – чтобы не подвести своего командира, которого все уважали, как самого близкого человека.


Случай на острове

Посреди Днепра находился остров, заросший богатой природной зеленью, то есть кругом высокие деревья и мелкий кустарник. Остров был небольшой, примерно два километра длиной и шириной полкилометра. Эта территория была в руках наших войск и охранялась солдатами.

Однажды в ночное время фашисты перебазировались на остров и много погубили солдат, а те, которые остались в живых, перебрались на нашу сторону Днепра. Пора стояла зимняя, и по Днепру можно было свободно ходить. Немцы не успокоились захваченным островом – также перешли на наш берег, уничтожили часовых, и только потом завязалась битва. Поскольку это было недалеко от нашего фронтового участка, то и понятно, мы тоже оказались в бою. Враги были хорошо вооружены гранатами и автоматами, так что много пострадало нашего брата. К тому же трудность битвы заключалась в том, что в ночное время сложно различить своих среди противника. Кто-то из офицеров громко подавал команду – а может быть, даже наш командир роты, – и часто произносилось: «Братцы! За Родину! За Сталина! Ура! Ура!» Противник не выдержал и быстро стал отступать на тот самый остров. Много было убитых – и немцев, и наших. И оказался тяжело раненным наш замечательный честный советский воин, который никогда не был позади, – командир роты товарищ Новиков. Такого человека нам всем было до слез жалко. И теперь мы остались как овцы среди волков без пастуха.

Не успели отдышаться от боя, смотрим – бежит к нам связной командира роты, который кричит: «Эй, братцы, я свой! Свой!» Добежал до нас и упал в окопы, запыхавшись от усталости, потом стал говорить: что «командира сильно ранило в ноги и его отправили в санчасть, и он просил передать всем, что «пусть будет временно за меня наш старшина», и дать ему сведения, кто погиб в бою». Да, на войне пререкаться не будешь, в каждую минуту можно ожидать неприятность со стороны противника.

В ту же ночь нашим войскам была дана команда: забрать этот остров, не дать укрепиться противнику. Высшее командование, узнав о ранении командира роты, интересовалось, кто за него остался. Потом через связных вызвали меня в командный пункт и в первую очередь задали вопрос: «Не был ли ты в плену?» Я признательно отвечал, что был. И тут же почувствовал, что они посмотрели на меня как бы с презрением. Я вижу такое недоверие и говорю: «С удовольствием освобожу эту должность и вполне могу быть в числе рядовых, так что можете на меня так с презрением не смотреть». Тогда они стали говорить по-другому: «Нет-нет, мы слышали много о вашей роте и мы очень довольны. Но вот что мы хотим предложить: чтобы ваша рота первой пошла в наступление на остров и там хорошо укрепилась. Можете располагать на нашу помощь». А я стою и думаю: «Всё мне понятно, что нас стараются толкать на самые тяжелые участки фронта». Но что же можно сказать? Отвечаю: «Куда пошлет Родина, туда и пойдем!» А у самого всё сердце сжалось в комок, потому что на нас смотрят как на чужеземцев. Потом осмелился немного и говорю: «Фашисты могут заминировать берег, так что желательно в первую очередь обследовать местность минерами». А мне говорят: «Ну да, где он успел, да еще в ночное время?» И на этом разговор был окончен.

Нашей роте под моим руководством поручено первой войти на тот остров, где в данное время находятся немцы. Требовалась очень серьезная подготовка: ведь опасность заключалась не только во вражеских выстрелах, но и в том, что может быть заминирован берег, и второе – то, что после сильного боя лед уже во многих местах пробит, поэтому просто так, как по земле, ходить было нельзя, а нужно очень осторожно и обходными путями. Необходимо взять с собой веревки, даже несколько досок, с тем что если кто и провалится в воду, то могли бы как-то спасти. Но приказ есть приказ: немедленно забрать остров, поскольку он имеет важное значение в военных действиях.

Перед тем, как вступить на Днепр, мною была проведена соответствующая беседа со своими подчиненными – с солдатами и командирами расчетов. По примеру нашего командира я и пошел впереди. Конечно, шли по льду с осторожностью и старались как можно быстрее добраться до острова. Хотя там нас, возможно, ожидает смерть. Под ногами лед трещал, поэтому идти надо было на некотором расстоянии друг от друга. Чем ближе подходили к острову, тем больше появлялось страха в душе: на каждой секунде ожидали огонь со стороны противника.

И таким путем, я первый вступил на берег острова, но ни единого выстрела оттуда не последовало. Вскоре подошли и другие. Как только прошли немного вперед, случилось великое горе для наших солдат: пять человек подорвались смертельно. Оказалось, действительно, что враг заминировал весь берег. Тогда я про себя думаю, что прав оказался – как думал, так и есть. Ходить совершенно было нельзя, да и к тому же ночное время, ничего не видать. Срочно послали связного с донесением, чтобы немедленно выслали минеров с приборами – обезопасить эту территорию. Вскоре прибыли минеры и приступили к своим обязанностям, и почти до самого рассвета шла оперативная работа. После чего стали волоком таскать по льду человеческие трупы на большой берег. Потом хорошо ознакомились с местностью острова. Землянки копать нам не пришлось, поскольку они уже были. Также была и отдельная кухня. Но всё было заминировано. Немцы заминировали, а сами свободно ушли на свой берег.

После перебазирования на остров, спать нам приходилось очень мало: зорко охраняли рубежи, расположенные на нашей территории. Через некоторое время враг снова решил сделать подобный случай, но ничего у него не вышло: часовыми быстро была поднята тревога, вследствие чего немцев и близко не допустили к острову.


Своя кухня на острове

По части питания на острове было неплохо, ели почти одно мясо. Дело в том, что жители близких селений, когда не было тут войны, маленьких телят привозили в лодках на остров, и они всё лето там паслись. Поедут посмотрят, ну, может быть, подкормят, а когда осенью замерзала река, их тогда брали по домам. Но в этот год всех застала война, жителям было не до них – сами старались уходить в глубокие тылы, чтобы остаться в живых. Поэтому подросшие телята теперь в немалом количестве бродили по острову.

Враг почти ежедневно пытался ворваться на нашу территорию. Но ему не удавалось, потому что мы были убеждены: если немцы попадут на остров, то нам в живых не остаться. Отступать было совершенно некуда: из-за многочисленных боев весь лед разбит. По всяким необходимостям на наш берег переправлялись на лодках, да и то только в ночное время. Ежедневно ждали нового командира роты, но почему-то его не было. И большое начальство к нам не являлось, так как зона наша была опасная.


Новый приказ-задание: о доставке «живого языка»

Как-то меня вызвали через связного в штаб полка, где было почтительно сказано в адрес нашей роты и в адрес нашего командира. Все, какие действия происходят на фронтах, – всё известно, и также в данное время об обороне острова. А потом и говорят: «А нельзя ли с вашего острова попасть на тот берег и украсть одного немца? Это было бы огромное дело для наших войск, так как мы в данное время не знаем, какая тут сила противника. Конечно, мы не говорим, что сегодня или завтра, но всё же чем быстрее, тем лучше». Тогда я чувствую, к чему клонится разговор, и говорю: «Для этого есть специальные разведроты, которые в какой-то степени обучены этому делу». – «Да, что правда то правда, но вот в настоящее время даже и нет таких людей. Короче говоря, были, но почти все вышли из строя». И далее говорят: «А вот не сможете ли вы взять такую инициативу со своими подчиненными?» Тогда я думаю, что же мне ответить, а у самого душа уходит в пятки: ведь взять «живого языка» – это не так-то просто, это не в курятник попасть и стащить курицу, это дело очень серьезное и рисковое. Стоять долго и молчать – дело не годится, немного осмелился и говорю: «Надо подумать». Тогда мне отвечают: «Вот-вот, именно надо подумать». И так после этого разговора я пошел на наш обитаемый остров и всю дорогу думал, как же это можно сделать, так как такое поручение выполнять не приходилось. Да, в голове бесконечные мысли – о том, что на нас смотрят плохо и дают самые тяжелые участки и задания, об этом мне хорошо понятно с первых дней освобождения из плена. А кому что скажешь? Да разве можно что-либо сказать? Конечно нет. Вся моя надёжа только на Бога, потому что только Он один знает всю мою участь и жизнь военных дней, и никому другому ничем не докажешь.

Прибыл на свой остров и в первую очередь зашел на кухню. А там сидят мои коллеги и размеряют только что полученную водку. И мне дают полную солдатскую кружку. Вот тут я невольно вспомнил своего командира роты. И спрашиваю: «А по сколько сегодня дали?» – «По 150 грамм». – «Так вот, отлейте и дайте только столько, сколько и всем, а больше мне не надо, ведь мы не на какой-то гулянке, до песен пить нельзя, ибо всё это врагу будет на руку». Так и сделали. Понемногу выпили и хорошо поужинали. Только тогда мы стали вести деловой разговор со своими сослуживцами – о доставке «живого языка». Но обсуждали этот вопрос не в пьяном виде, а абсолютно стали все трезвые. Я хочу еще раз напомнить о том, что наш командир роты остался у нас в памяти навсегда, а именно речь идет о воспитании всего нашего подразделения, ведь он всеми ночами с нами проводил беседы на разные темы и воспитывал в духе преданности и любви к Родине. Вот и поэтому-то я уже шел по его пути. И ночами я по несколько раз обходил всю нашу оборонную линию, разговаривал со своими подчиненными.

Долгое время мы сидели и рассуждали о новом задании и думали: кого именно взять на его исполнение? Чтобы были сильные и способные в военном деле. Украсть живого человека – почти невозможно, к тому же враг очень силен и охрану они ведут не хуже нашего. Вследствие этого вопроса мне лично спать почти не приходилось, мысли только одни: «Как-то задание надо выполнить. Тогда, может быть, и смотреть на нас будут по-другому». Ведь я остался за командира роты временно, а время всё идет да идет.

Остров был расположен ближе к берегу противника, так что порой было очень хорошо слышно немецкую речь. Да, как это действовало на нервную систему человека, и какой был ужас на этом острове! Ведь отступать некуда, кругом вода. На нашем берегу Днепра тоже находится оборона, но они, как говорится, за нашей спиной, в случае боя нас могут уничтожить: если противник пойдет в наступление, они откроют огонь. Обо всем этом мы хорошо знали. Почти ежедневно отбиваем вражеские атаки на наш остров, и чуть не у каждого солдата – по два автомата или пулемета: если с одним что-то случится, то бросай его и быстрее бери другой. Надо сказать, что именно это нас и спасало. Но о таком деле мы никому ничего не говорили, так как лишнее оружие нужно было сдавать, и это организовано только по нашей инициативе. Жили мы все очень дружно – как говорится, «все за одного, один за всех».

Как-то враг решил забросать нас массой листовок с самолета, в которых говорилось, что немедленно мы должны сдать этот остров и переходить на сторону противника, а иначе всем угрожает смерть в днепровской воде. После этого особенно спать не приходилось, и надо было каждого смотреть: «кто чем дышит». Пора настала очень серьезная. Ждали пополнения мы ежедневно, но почему-то всё не было. Плюс к тому, надо выполнять особое задание по доставке «живого языка».

На выполнение особого задания

Вот теперь речь будет идти о том, как всё это происходило. Отобрали, как говорится, самых смелых, физически сильных, которые были способны выполнять любое поручение в деле защиты нашей родной земли. Таким образом, нас оказалось шесть человек, со мною. Долго размышляли мы, как и откуда начать свое боевое дело. Идти прямо в лоб к врагу – это не годится, так как враг тут сосредоточен и ведет безотрывное наблюдение, освещает территорию ракетами и часто ведет обстрел по острову. Тогда мы решили сделать по-другому. Перебрались на лодке на наш основной берег и по берегу, по передовой линии войск, прошли, может быть, около двух километров. Предупредили своих, что мы идем по особо важному заданию и если вдруг будем бежать обратно, то чтобы они не открыли огонь по нам – а то посчитают за немцев и будут строчить.

И так я сказал: «Помоги нам, Господи». Надели маскировочные белые накидки и потихоньку пошли по днепровскому льду. Здесь лед был пробит лишь только в отдельных местах, не то что у нашего острова. Берег противника был заросший высокими камышами, поэтому как только подует ветерок, так получается шум от сухого камыша. Не хочу хвалиться, чтобы сказать, что мы шли без страха – нет, наоборот, шли в великом ужасе (хоть и зимняя была пора, но пот у нас выступал градом). Казалось, сердце совсем замирало: ведь мы своими ногами идем, может быть, к своей смерти. Часто бродили разные мысли в моей голове – и о том, что я до сих пор не написал ни одного письма своим родителям; уже более двух лет они считают меня погибшим под городом Одесса. Хотя, надо сказать, действительно и не до письма, порой и сам не знаешь ни число, ни месяц. Свободного времени почти не было, а если и было, то только ночью. А ночью темно, да и думаешь, как бы уснуть хоть на часок.

Через некоторое время мы были на берегу противника. В камышах были какие-то тропинки, куда они ведут – неизвестно. Идти по тропинкам – дело очень рискованное. Долго мы лежали на снегу у самых камышей и обдумывали свое положение, которое плохо укладывалось в голове. Почему-то противника было не слышно. Потом, наконец, мы услышали звук губной гармошки. Такой был у немцев обычай: когда стоят на постах и чтобы их не валил сон, они играли потихоньку на губной гармошке. Долго мы ориентировались и рассматривали, где именно он играет. Потихоньку стали подползать поближе на звук. Но дело получилось не совсем хорошо. Где-то по снегу была протянута проволока, которую достаточно задеть, как у них на передовой происходят звонки – это значит «тревога». Вот и действительно, так и получилось. На звонки все немцы выбежали из своих землянок и стали строчить в эти самые камыши. Мы лежали в снегу и старались как можно поглубже забраться и почти не дышали; ведь сами мы пришли за смертью, теперь нам ее не миновать. Фашисты открыли сильный огонь по всему этому фронту. Но мы лежали и не подавали никакого виду. Также и с нашего берега была полная тишина, поскольку они все знали о нас. После длительного обстрела немцы, как видимо, успокоились, и обратно наступила тишина.

Дело подходит почти к рассвету, но мы всё лежим. И опять часовой спокойно стал наигрывать на губной гармошке. Подползли еще ближе, нам стало его видно – как он ходит по окопу взад-вперед и всё играет какую-то песню. Время подходит к концу, иначе нас застанет рассвет. Мы оказались сбоку той траншеи, где ходил часовой. Немного сшептались со своими братьями: как только он повернется от нас – и тут же делать зверский бросок на него. Решительная секунда наступила. Первым бросился на немецкого часового наш закаленный тюремщик товарищ Смолин. Но тут и все остальные – заткнули фашисту рот рукавицей, чтобы он не подал шума, быстро его вытащили из траншеи и волоком потащили в камыши. Едва успели добежать до камышей, как у немцев снова произошла тревога, и они опять открыли огонь. Но мы были уже на льду Днепра. Залегли и долго лежали и держали свою добычу. Когда всё успокоилось, мы стали подыматься. Вот тут и ощутили душевную боль в своем сердце. Простились навсегда с нашими двумя братьями, в том числе погиб героической смертью наш лучший солдат товарищ Смолин.

Но немцы, как видимо, вначале не поняли, что у них нет человека, а то бы они по следам нашли нас и всех уложили.

Погибших наших братьев мы, конечно, взять с собою не могли, так как фашист всё же сопротивлялся и своим сапогом рассек лицо нашему товарищу, который теперь обливался кровью. Когда стали подходить ближе к берегу, только тогда поставили на ноги свою «добычу», а он шел и всё говорил: «Ай! Люсь! Ай! Люсь! Нихт капут! Нихт капут!» Быстро доставили его в особый отдел и доложили: как и что получилось с двумя нашими товарищами. В особом отделе слушали нас «с открытым ртом» и удивлялись, как мы всё это сделали, обещали представить к великой награде, но сказали, что у нас имеется только помехой то, что двух человек потеряли. Тут же нас подкрепили: по стакану водки и хорошей закуски. При полном рассвете дня мы уже были на своем обитаемом острове.

Таким путем, мы выполнили боевое задание как долг перед Родиной. И на сердце стала великая радость, что мы способны выполнять любое поручение, да плюс к тому же надеялись, что на нас перестанут смотреть как на чужих. И тут опять надо вспомнить о нашем замечательном командире роты тов. Новикове: он всегда учил нас бесстрашию, рисковости, готовности не щадя своей жизни выполнять любое задание.


Первое мое ранение

Долгое время мы держались на острове, несмотря на разные натиски врага: немцы неоднократно пытались забраться на наш остров и уничтожить всех, как когда-то им это удавалось.

Мы, наконец, получили несколько человек в порядке пополнения, хотя оно нас почти и не радовало: потому что прибыли новички, которые совсем не были в боях, – это значит, что с ними нужно очень много работать в деле их воспитания. В первых боях некоторых из них ранило и убило. Положение на острове было тяжелое и с каждым днем всё ухудшалось. Я ежедневно просил через связного командира полка помощи, но почему-то с этим очень медлилось. Те из нас, которые были легко раненные, по своей возможности помогали остальным: в одном небольшом укрытии они набивали пулеметные ленты и подносили их на передовую линию, а другие готовили обед, так как специальных поваров у нас не было. Задача у всех у нас одна – не допустить врага на остров, а если он попадет, то нам неминуемая будет смерть. Поэтому мы и были между собой в дружбе, как одна семья. Подготовят обед – и поднесут каждому на передовую. Кухня была наподобие небольшого туннеля, между громадных сосен. Туда же носили тяжелораненых: были сделаны нары из палок, постель – еловые ветки и телячьи шкуры. Так что всё было устроено по фронтовому обычаю.

Враг не жалел снарядов на наш остров. Многие деревья стояли ободранные и без вершин, так что и они давали какую-то душевную боль для человека.

Как-то на рассвете дня противник задумал основательно закончить с нами войну, объявил через громкоговоритель на чисто русском языке: «Внимание! Внимание! Для тех, кто находится на острове! Если хотите спасти свою жизнь, то немедленно сдавайтесь. Ваша борьба бесполезная! Выходите на берег, стрелять в вас не будут!», – и много болтал подобных слов. По методу нашего командира роты мне пришлось в полусогнутом виде, а где и ползком, поговорить с каждым солдатом и командирами отделений о том, что враг «закидывает удочку», думает, что кто-то из нас клюнет. «Нет, братцы, будем биться до конца своей жизни. Наши знают, что мы находимся в трудных условиях, они нам помогут. Лучше ляжем в братскую могилу, чем сдаться врагу. Наши имена будут записаны на мраморе, на вечные времена, Родина нас не забудет». Вот именно в духе такого внушения приходилось вести разговор со своими подчиненными.

Через некоторое время немцы открыли ураганный огонь. Наши войска с основного берега Днепра стали вести ответный огонь. Над нами появилось облако дыма от взрывов снарядов, деревья валились на все стороны. В это время враг организованным путем на быстроходных лодках стал перебазироваться на мыс острова, одновременно ведя беспрерывную стрельбу. Вот теперь и точно наступает неминуемая смерть от фашистского огня! Нам лежать и прятать голову не приходится: создалась вполне законно полная тревога на нашем острове. Одно из двух: жизнь или смерть, никто не может где-то прятаться в кустах. В это время проклинаешь свое высшее руководство, что не могли нам своевременно дать подкрепление. Как в настоящее время они смотрят на наш задымленный остров?! Но что же поделаешь – а может, и умышленно создается такое положение нам, именно теми, которые называли нас с насмешкой «пёстрыми». Конечно, очень обидно, бесконечная обида. Только один был у нас душевный командир, и того теперь нет. Всё это проносится молниеносно в голове. «Открыть пулеметчикам огонь – тем, которые находятся вблизи мыса! А остальным из тыла идти навстречу к врагу!»

Да, нелегко, конечно, такое описывать. Много прошло уже времени, но как вспомнишь – так и руки и ноги трясутся и трудно сосредоточиться в мыслях.

Всё происходило как во сне. Громко даю команду: «Братцы!!! Внимание!! Внимание! Враг уже на нашем острове! Огонь! Огонь! Огонь! За Родину! За Родину!» Тут солдаты прибежали с другого края острова, но враг уже уничтожал наших братьев на передовой. Правда, и мы много фашистов потопили в воде, не дали им возможности перебраться в большом количестве. Сколько могли стреляли и бросали гранаты, но враги старались всякими путями переправляться на остров и вели сильный огонь.

Помню, как катилась вражеская противотанковая граната прямо мне под ноги, не успел я отбежать, как она взорвалась, и моя шинель поднялась словно парашют. В полусознательном состоянии подал я голос: «Братцы! Прощайте!!» А может, и еще что-то кричал. Упал и потерял сознание. Всё, для меня и война, и жизнь закончены. Помню, будто какая-то глыба обрушилась на меня, и больше ничего не помню. И так я пролежал в бессознательном состоянии, как оказалось, более двух часов. Наши всё-таки победили, и тех фашистов, которые забрались на остров, всех перебили.

Слышу, кто-то говорит: «Эту скотину стащите в сторону, он, кажется, еще жив, добейте его». И тогда я почувствовал будто какое-то облегчение. Потом стали вытаскивать меня. И кто-то громко крикнул: «Братцы! Да наш командир вроде еще живой!» Кто-то взял мою руку и щупает пульс. И опять раздается жизнерадостный голос: «Он живой! Живой!» И под такой шум я проснулся – вошел в сознание. Открыл глаза, и тогда полились у меня слезы. А мои братья стали меня тормошить, искать ранение и перевязывать. И снова чей-то приятный голос слышу: «Товарищ командир! Да мы ведь победили! Смотри, сколько гадов перебили. А на тебе тоже лежал фашист. Смотри! Смотри!» Я немного поднял голову и смотрю, что действительно так. Тогда с трудом говорю: «Молодцы, желаю вам удачи. Прощайте», – и опять крепко уснул.

Второй раз я основательно проснулся и был уже на тех нарах в кухне. Посмотрел на ноги: у левого сапога всей подошвы не было, портянка моталась клочьями, ватные брюки все изорваны, так же и моя шинель. Ноги мои были без действия, не мог я ими даже шелохнуть. Стал ощущать невыносимую боль, обе ноги были раненные ниже колен. Около меня находился наш солдат, он же готовил обед, давал мне курева для успокоения, но оно мне ничего не помогало. Пришел наш санитар и сказал, что надо немедленно отправлять меня в госпиталь. А в моей голове бесконечные бродят мысли, что наверняка останусь без обеих ног. «Куда я нужен? И кому? Горе мое великое! Зачем меня не убило в таком жестоком страхе?!» Вслух я об этом не говорил, но зато слезы мои лились – казалось, что им нет конца.


Итак, я распростился с островом
и со своими коллегами навсегда

Для того чтобы отправиться на основной берег Днепра, нужно ожидать ночи: только ночью нам привозили продукты и боеприпасы, а обратно увозили раненых.

День этот казался необыкновенно длинным. Наконец-то дожили до вечерних сумерек. Тяжелораненым я оказался один, были убитые и легкораненые, вследствие чего осталось в нашей роте двадцать семь человек – те, которые были боеспособные, – а когда-то было более 50 человек. Все мои братья приходили на мои проводы, а кто стоял на постах – также подменялись, чтобы проститься со мною. Как видимо, человеческое сердце сочувствовало тому, что мы больше не увидимся: мне требовалось длительное лечение.

В ночное время привезли нам боеприпасы, продукты, и в том числе выпивки. Да, можно представить себе, что действительно состоялись настоящие проводы. И мне тоже было тяжело расставаться со своими коллегами. Все мы желали друг другу удачи. Мне желали как можно быстрее вылечиться и обратно явиться в свою родную роту ПТР. Солдаты в мой вещевой мешок положили так называемый «сухой паек»: консервы, свиную тушенку, колбасы, сахару и т.д. Говорят: «Там еще незнай как придется, да еще кто его знает, где тот госпиталь-то». Трудно всё описать, эти мои проводы – короче говоря, провожали как родного родные. Лежал я на нарах, а около меня суетились дорогие мои сослуживцы. Написали еще раз командиру полка служебное донесение – о наличии личного состава на острове и о ранении меня. Да, может быть, и неудобно сказать, но командир полка, как видимо, мало интересовался нашим островом, он ни разу у нас не был; правда, приходили иногда политработники – видимо, для поддержки духа.

И так я распростился с 84-м полком и со своими близкими коллегами. Донесли меня до лодки на руках. Прощались до поцелуев. Последние мои слова: «Ну, прощайте, мои дорогие братья, сохрани вас Господь. А вместо меня сами выбирайте, кого хотите. А может, сегодня ночью кого-то пришлют из полка, хоть политработники да будут».

Наша лодка отчалила от острова Британы. Плыть было трудно: мешали льдины, их раздвигали веслами. А мои родные сослуживцы стояли и смотрели нам вслед, как медленно продвигалась лодка между льдинами. Быстро мы скрылись в ночной темноте. Цель была как можно быстрее добраться до основного берега Днепра. Но враг часто делал дурные обстрелы, бил снарядами куда попало. Вражеские снаряды стали рваться возле нашей лодки. Наступает неминуемая смерть на воде, чего я и боялся. Мои гребаки легли в лодку, чтобы спастись от осколков, но мне лечь было трудно от страшной боли в ногах. Мое единственное спасение – только надежда на Бога. А беда всё подходила ближе: лодка среди больших льдин остановилась – и ни взад, ни вперед продвинуть ее было невозможно. Но вдруг вблизи взорвался снаряд, раздробил крупные льдины и не причинил вреда нашей лодке. Таким путем, удалось продвинуться вперед. И благополучно, с великой милостью Божьей, мы добрались до берега. Солдаты вынесли меня, а затем подтянули и лодку.

К этому времени наступило затишье. Мы сидели возле лодки и отдыхали, и были очень довольные тем, что оказались невредимы после обстрела на реке. Теперь моим товарищам надо было поднять меня на берег и отправить в санчасть. Берег был очень крутой, и чтобы внести меня, требовалось немало трудов. Сделали солдаты руки крестообразно и посадили меня, а я руками держался за них, и таким путем потащили меня вверх. Может быть, дотащили до половины горы, а тут немцы снова стали бить – и по реке, и по горе, и по острову – одним словом, во все стороны. Потом один, второй снаряд разорвались вблизи нас. Тогда солдаты от страха бросили меня, а сами где-то залегли и стали ждать нового затишья. Наконец, немцы прекратили стрелять, и мои товарищи начали искать меня, а я в ту пору кубарем скатился почти в самый низ подножия горы. Без конца молился Богу как мог, со слезами. Стал засыпать. Так и уснул крепким сном. Слышу, подходят какие-то люди и сами собой говорят: «Убитый». Оказалось, это мои перевозчики. Я произнес: «Братцы, это вы?» Они говорят: «Да, да, мы. Ты живой?» И опять взяли на руки и понесли меня в гору.

На этом берегу было расположено большое село Британы. От вражеских снарядов некоторые дома горели, а другие уже раньше сгорели, так что в селе стояла мертвая тишина. Мои сопроводники посадили меня на скамеечку возле окон одной хаты, а сами побежали на окраину деревни, где находилась санчасть нашего полка, чтобы подъехали на лошади и забрали меня. Пока они ходили, враг снова открыл огонь, и от взрывов еще несколько хат загорелось, в том числе и та, у которой я сидел под самыми окнами. Вначале появился густой дым, который окутывал меня с ног до головы. А я сижу и сам себе «ума не дам»: что же мне теперь делать? Кричать-то без толку: в живности в деревне никого не видно, а долго думать не позволяет время. Слышу, появляется треск горения хаты, мне надо немедленно бежать хоть куда-то от огня – но как бежать? Ноги совершенно бездействуют. Упал на землю и стал ползти подальше от горящего дома. Потом слышу – приближается конная тачанка. Неподалеку от меня они остановились, подбежали ко мне и понесли в тачанку. Удивлялись, как я мог не сгореть.

Те два солдата, которые были с острова, распрощались со мной и пошли по направлению к берегу. И вот таким путем я основательно простился с островом и с живущими на нём. Но как мне было жалко покидать своих близких сослуживцев! Долго я думал о них и о моих проводах с нашего обитаемого острова.


Встреча с моим командиром роты

Положили меня в конармейскую санитарную тачанку, в которой так хорошо было уложено много соломы, и меня спросили: можно ли гнать лошадей, то есть согласно моей боли. Я дал согласие, меня быстро доставили до санитарной части. Тут же они сбегали за носилками и меня понесли в приемный медпункт. Когда врачи увидали на мне так сильно потрепанную одежду – встали и глядели с большим удивлением. Потом с великим трудом всё сняли и обследовали ранения, спрашивали: «Когда ранен?» Я говорю: «Сегодня утром». Врачи стали беседовать между собою, а потом говорят: «Да, слепое осколочное ранение. Это очень опасно». Рядом стоящая медсестра записывала фамилию, имя, отчество и название части. Впоследствии чего и оказалось, что за ширмой, где лежали раненые, находился и наш командир роты тов. Новиков. Когда он услышал мой голос, то сразу стал кричать: «Этого раненого немедленно давайте ко мне! Это мой человек, слышите?!» Тут врачи его стали уговаривать: мол, «его отправим в другую палату, не беспокойтесь, всё будет хорошо». А он еще громче стал кричать на врачей: «Ну, проклятые мясники! Я вам сейчас все ваши черепки посшибаю! Вы слышите или нет?! Немедленно, говорю, ко мне его давайте!» Оказалось, что наш командир был несколько раз ранен, вследствие чего он стал очень психованный. И так врачи пошли ему навстречу, принесли меня в его палату и положили именно рядом. Вот тут и состоялась наша встреча. Разговору у нас было очень много, так что на всю ночь хватило. Да, таких командиров за всю войну приходилось встречать только два: Волков под городом Одесса и вот этот самый Новиков, – которых никогда забыть невозможно.


Мой путь в госпиталь

Рано утром врачи потребовали меня в перевязочную. Лежал я в перевязочной на столе, а они долго смотрели на раны и что-то покачивали головами, но мне ничего не говорили. Потом врач подошел к моему командиру и говорит: «Ну что же, товарищ Новиков, твоего друга будем отправлять в тыл для длительного лечения». А Новиков и не выслушал весь разговор и сразу стал с ним ругаться: «Попробуйте только от меня его оторвать, тогда на меня не обижайтесь – что попадет под руки, тем и ударю. Пусть я заработаю штрафную роту, но от меня его вы не возьмете, ясно?» Тогда его стали все врачи уговаривать. А я лежу в перевязочной, и мне всё слыхать. Один из врачей говорит: «Мы здесь его лечить не сможем, его надо немедленно госпитализировать, у него слепое осколочное ранение. Это значит, осколки все находятся в теле. Надо немедленно делать ему операцию. А может быть, уже запоздали, так как раны у него темнеют. Подумай ты, товарищ Новиков, ведь он может остаться без ног». Только тогда мой командир стал говорить по-другому: «Ну, уж если такое-то дело, то конечно. Я для него плохого не хочу. Тогда на ваше усмотрение. Да, я вот что хочу сказать, – говорит он, – налейте нам по стопочке спирту, и мы с ним распростимся, как-то легче будет на душе. Жалко мне его, как родного. Хоть он и молодой, но уж очень-то он много хватил этой войны». И что-то еще говорил, но я всё недослышал.

Подходят ко мне врачи, забинтовывают раны, бережно укладывают меня на носилки и закутывают ватным одеялом. И мне говорят: «Ну, браток, направляем тебя в госпиталь, быстро там поправишься, и опять будете вместе со своим командиром. А сейчас давайте попрощайтесь – и в путь-дорожку, лошади уже готовы». Тут подошли санитары и хотели меня уже тащить в тачанку, но врач сказал: «Подождите-подождите, поднесите его вначале вон в ту палату, там его командир, и они попрощаются». Так они и сделали. А Новиков увидел и зовет: «Поднесите ближе ко мне». Они поднесли меня прямо вплотную. Тогда мой командир подаёт налитый в стакане спирт и мне говорит: «Ну что же, Василий, давай мы с тобой на прощание выпьем. Потом так надо, врачей тоже порой нужно слушать, ничего не поделаешь». И так, что было налито в стаканах, мы с ним выпили, пожелали друг другу удачи. Потом командир спрашивает: «Да, а ты так и не написал письмо своим родителям?» Я говорю: «Пока нет. Буду ждать, какое будет мое положение с ногами. А если будет плохо, то неохота расстраивать их». Он говорит: «Нет, что бы ни было, а надо написать. Ведь они тебя считают давно погибшим. Обязательно напиши. Для них будет великая радость и великий праздник, порадуй их». (Гляжу – а около ширмы стоят медицинские работники и смотрят на наше прощание.)

Вот таким путем мы и расстались. Завернули меня в одеяло и понесли, а мой командир всё еще прощается, громким голосом говорит: «Прощай, Василий! Сохрани тебя Господи». А я ему тоже желал удачи. И так мы простились оба со слезами.

Положили меня в тачанку и повезли в госпиталь. Это был февраль 1944 года.


В госпитале

Теперь я буду говорить о том, как я находился на лечении. Привезли меня ранним утром в какую-то деревню, занесли в украинскую хату, а там нашего брата полно, лежали на соломе. Также и меня вытряхнули с носилок на ту солому.

Вскоре пришли санитары, положили меня снова на носилки и понесли в следующую хату, где находилась операционная. Там врачи как посмотрели на мои раны – и спрашивают: «А ты большими пальцами ног можешь хоть немного владеть?» Когда я попробовал, то левой ногой действительно не мог. Тут они между собой посовещались и мне говорят: «Придется тебе потерпеть: эту ногу надо немедленно отнять». Вот тут я и ахнул, дело до слез. А они стоят над моей душою и ждут, когда я успокоюсь. «Да ты не бойся, только понюхай маленько и уснешь, и всё будет хорошо». А я сквозь слезы кричу, порой и сам не знаю, что кричу. Тогда они от меня отступились, сделали уколы возле ран и стали делать операцию, в процессе чего много вытащили мелких осколков, забинтовали раны и наложили шины. После чего отнесли обратно в ту же хату. Через некоторое время я стал ощущать ужасные боли в ногах, кричал и плакал как ребенок. Потом спрашиваю хозяйку: «А какая это деревня?» Она мне говорит: «Это село Маячка». Вот тут я понял, где нахожусь: это 10 км от села Черненко.

Вскоре прибыла другая конная тачанка, положили меня опять в такую же солому и повезли дальше. Полный день меня везли куда-то, сказали, что в госпиталь тяжелораненых.

Приехали в село. В школе расположено было медицинское учреждение, а раненые лежали в домах. Когда меня принесли, снова стали смотреть раны и обратно к тому же вопросу – отнять левую ногу, поскольку она была черная. Тут я опять закатил истерику, крик и слезы. Как бы они меня ни старались уговорить, но всё же отступились. Один из врачей говорит: «Давайте оставим его до утра, а утром посмотрим. Если надо будет, то его и не спросим». Забинтовали мои ноги и велели отправить в дом, где имеется место. Да, всё село было забито ранеными, кто без ног, без рук и другие тяжелые раны.

Санитары отнесли меня на самый край села, в последнюю хату, где и остался на длительное время.

Какое было мое переживание о том, что утром меня понесут к врачам, которые «и не будут спрашивать, а отнимут ногу»! Уже заранее льются мои слезы, как и что мне будет. «Лучше бы убило на том острове, чем жить с одной ногой. Ой, горе же, горе мое!» Всю ту ночь я молился Богу, просил оставить мои ноги в целости.

Утром опять понесли меня на носилках в перевязочную. От сильного волнения я сначала плакал тихо, а потом стал вслух. Положили меня на перевязочный стол, стали разбинтовывать и смотреть раны. И говорят: «Ну-ну-ну, вроде стало маленько получше, уж не такая черная, какая была вчера». И распорядились: еще разок помазать, забинтовать и отправить туда же». Вот только тут я немного успокоился и сказал прямо вслух: «Слава Богу».

Когда меня принесли обратно в хату, тогда я спросил хозяйку: «Скажите мне, пожалуйста, какое это село?» Она мне говорит: «Это село Чухолка». И таким путем, долго я находился в этой Чухолке.


Ошибка или умышленно – кто его знает

Пролежал я несколько времени – может быть, с месяц, а может и больше. Приходят санитары и говорят: «Василий, тебя выписывают в Г.Л.Р. – это значит «госпиталь легкораненых». А я говорю: «Куда меня в Г.Л.Р.? Я еще и в туалет-то ни разу сам не выходил». – «Нам велели, мы ничего не знаем. Давай одевайся и пойдем». – «Куда «пойдем», я еще с кровати-то не вступал и брюки-то ни разу не надевал». – «Мы тебе поможем». – «Если так, – говорю, – то одевайте и на носилках меня несите куда хотите». Санитары, двое сильных мужчин, долго не думали: притащили носилки, помогли одеться и понесли.

Там, куда я попал, действительно было много солдат, которые уже все бегали и за обедом сами ходили на кухню. Так что они скоро опять отправятся на фронт. Стали подходить ко мне знакомиться и спрашивают: «А ты что целый день лежишь?» Я им отвечаю: «Я уже не «целый день» лежу, а, наверное, около двух месяцев». Тогда они так с удивлением посмотрели на меня и говорят: «А почему же тебя врачи выписали? Ведь они-то знают?» – «Да, – говорю, – они-то, может, и знают, а я-то вот не знаю, почему меня выписали, не могу сказать». Мнение солдат вполне понятно: то, что они думают обо мне как о симулянте, что я не хочу идти вторично на фронт и как бы притворяюсь. Для меня это было великой обидой, так как я человек не такой.

Солдаты принесли обед, в том числе дали и мне солдатскую порцию в каком-то старом измятом котелке. Через некоторое время приходит медсестра, спрашивает, у кого как здоровье, а у некоторых были еще легонькие повязочки на ранах. Тогда ей и сказали про меня, что, мол, «одного вон притащили к нам, а он еще не ходил и не ходит, целый день лежит». Тут же сестра подошла ко мне и стала спрашивать. Я ей так же всё рассказал. Тогда она пошла к врачам уточнить. Смотрю, вскоре появились те самые «мясники», которым отпилить-отрезать ничего не стоит, и те самые физически здоровые санитары с носилками, – все меня окружили, да и солдаты те, которые там находились. Оказалось, что якобы ошиблись. Ну, и стали извиняться передо мною. И тут же снова меня положили на носилки и потащили обратно в ту самую хату, где находился раньше. Когда меня принесли, то бывшие там солдаты и говорят: «Ну вот, а мы думали про него совсем другое, а это оказалось ошибкой, вот и верь нашим врачам». Таким путем, эта ошибка принесла мне горькую обиду.

После такой моей таскотни, в ту же ночь у меня как-то согнулась нога, именно та, которая была «подозрительная», а утром я ее разогнуть уже не мог. Поэтому стала приходить медсестра и делала мне зарядку несколько дней, чтобы я мог разгибать ногу. А у меня появлялась сильная боль, и пот с меня шел градом.

Через длительное время лечения, когда начал поправляться, понемногу уже ходил на костылях, в первую очередь хотя бы в туалет, и то это было для меня большое дело.


Письмо домой

Вот только в это время, весной 1944 года, я и решил написать письмо своим родителям. «Дорогие мои и милые родители! Я знаю, что вы меня считаете погибшим уже длительное время. А я в настоящее время живой, лежу в госпитале, легко ранен в обе ноги, обо мне не беспокойтесь, скоро вылечусь и обратно пойду на фронт. Передайте привет родным и знакомым. Целую вас. Ваш сын Василий. Если долго от меня не будет писем, тогда считайте меня погибшим на украинской земле. Еще раз целую вас всех. Срочно пишите мне ответ, более подробный о вашей жизни».

Вот теперь, дорогой читатель, представь себе, что такое после длительного моего молчания, более двух лет, в ужасное военное время, когда гибли наши братья миллионами, – получить письмо. Какая же была у них душевная радость – это просто невозможно так кратко описать, про это можно сложить даже целый рассказ. У них, конечно, много разных мыслей: почему я долго не писал? Где же я был? И обратно собирается на фронт? Это невыносимая душевная боль родителям и радость неописуемая. Сколько я видел горя и страха – они об этом ничего не знают, да и в письме многого не напишешь, и нельзя. А если бы они знали всю мою жизнь, все мои горькие страдания, тогда бы они померли от переживания прежде своей смерти. И надо понять то, что и мне было на душе очень тяжело, что я не мог иметь связь со своими близкими родными. Такая уж была моя судьба в молодые цветущие годы, всему виной – война.


36 дыр на моей шинели

Итак, я пролежал в госпитале № 45-60 более трех месяцев. Вначале ходил на костылях, а потом помаленьку начал ходить и без костылей. Но почему-то иногда у меня происходило в ногах какое-то резкое состояние. Вот, например, иду – и молниеносно что-то происходит в ноге, и я тут же падаю; какие-то жилы или нервы – что-то мне мешало. Но врачи ничего не находили, а может, и знали, но мне не говорили.

Вот теперь меня уже выписали по-настоящему в Г.Л.Р., то есть в госпиталь легкораненых. Но что касается моих ран, то они еще полностью не зажили, так же были повязки на ногах. А мне сказали: «Пока до фронта дойдешь, они уже заживут».

Как-то нам велели надеть свою одежду, а больничную сдать. Ну так все и сделали. А я подошел к сестре-хозяйке и говорю: «А мне и надевать-то нечего». Она спрашивает: «Как же это? А в чем же ты прибыл в госпиталь?» – «Да ту одежду и надевать-то невозможно, она вся избита». Но медсестра опять говорит: «Какая есть, такую и надевай, а эту надо сдать, она на моем подотчете». Тогда я взял и надел всё свое, которое и действительно носить было бы невозможно. Надел ватные брюки, а они такие, как будто собаки рвали, также и свою шинель, которая была вся в дырах, а сапоги взял под руки, потому что один сапог был вообще без подошвы. Так вот и пришел сдавать больничную одежду. Увидела меня сестра-хозяйка, которая принимала вещи, и у нее, как говорится, глаза на лоб выкатились от страха. «Что же это такое? Да неужели на тебе могло так избить всю одежду?» А я говорю: «Так вот», – и держу в руках свои сапоги с портянками. Потом она увидела мои сапоги и еще больше удивилась. Стоит и рот открыла от удивления и не знает, что сказать. Немного постояла и говорит: «Пойдем мы с тобой к начальнику госпиталя. Я за всю войну такой избитой одежды еще не видела». И повела меня в таком виде к начальнику госпиталя. А навстречу ей попадаются другие медработники и с удивлением спрашивают ее: «Где это ты такого рваного нашла?» Она отвечает: «Я сама-то за всю войну первого встречаю такого рваного».

Медсестра привела меня к начальнику госпиталя. «Вот, Иван Михалыч, полюбуйтесь, какие бывают случаи на войне», – и стала показывать на мне мою одежду и сапоги. А он как сидел за столом – и не мог слова сказать, с таким удивлением он смотрел, только глазами водит то на меня, то на мою рваную одежду. После длительного молчания он как бы стал прокашливать и говорит: «Что это, неужели так побило на тебе?» А мне как-то показалось смешно – именно лицо его было какое-то смешное – и говорю: «Конечно, на мне. Я же не мог где-то оставлять свою одежду: ведь зима, раздевши-то не будешь». Тогда он вылез из-за стола, подошел ближе и начал кругом меня обглядывать. А я стою как огородная пугала в рваной одежде и жду, что же он скажет: заменить или же нет? Он говорит: «Вот это здорово. Первого вижу в таком виде за всю войну», – и спрашивает меня: «Как же это получилось? Чем же так? Это в один раз всё случилось или же за несколько времени? Да как же может быть, чтобы человек остался живой? Неужели может быть такое? Чем же это на тебе изуродовало всю одежду?» Я говорю: «Противотанковая граната разорвалась под моими ногами. Рядочных убило, а я вот чудом остался». Тогда у него еще смешнее сделалось лицо, одной ладонью зажал свою щеку и повторяет: «Противотанковая, говоришь, гг-ра-на-на-та?» Как бы он стал заикаться. Я говорю: «Да-да». – «Так она же танк уничтожает. Как же ты мог остаться в живых?» – «Кто его знает, как я мог остаться в живых, и сам не могу знать. Помню, как она катилась и взорвалась у самых ног, а потом я упал и потерял сознание и больше ничего не помню».

Смотрю, на наш разговор еще появились люди в белых халатах и глядят на меня, то с той стороны зайдут, то с другой. Вот так я и стоял перед ними. Брюки были ватные – торчат только клочья да вата висит; а шинель – как будто кто топором на баклане рубил; а сапоги держал в руках, поскольку их совсем невозможно было обувать, да один-то сапог – только голенище, а подошвы и не было. Начальник госпиталя тут говорит своим подчиненным: «Для интереса давайте посчитаем, хотя бы только на шинели, сколько же дыр». И так приступили ко мне и стали считать дыры на моей шинели. Считали, считали да путались, а потом одна женщина говорит: «Надо окружать посчитанную дыру мелом, тогда можно точно подсчитать». Принесли кусочек мела и стали наводить подсчет. И так оказалось 36 дыр на моей шинели. После чего снова все ахнули: «Вот так да! Здорово, таких рваных у нас еще не было». Дыры на шинели были не только внизу, но и на рукавах, на груди, на спине. Такая сила взорвалась возле меня – действительно, что она выводит огромный танк из строя.

Что же можно сказать: это великое чудо совершилось на мне. Исходя из этого надо верить, что действительно есть на свете сила, которая сильнее любой гранаты.

Потом кто-то из врачей говорит: «Ну, наверное, тебе должна быть какая-то награда?» А я говорю: «Да мы не за награду воюем, а выполняем долг воина перед Родиной. Такая уж наша доля выпала. Кто-то останется в живых, кончится война – и для него будет являться самой великой наградой именно то, что он остался в живых».

Начальник госпиталя сказал своей сестре-хозяйке: «Надо, конечно, всё ему заменить, а на эту одежду пришить белую бирку с указанием фамилии, имени, отчества и воинского подразделения. Когда кончится война, дети в школе будут интересоваться, сделают уголок военного дела. Пусть помнят, как освобождали Украину от фашистских захватчиков русские воины». Тут же сестра-хозяйка повела меня переодевать. Конечно, дала она всю старую форму, но не рваную, а вместо сапог дала старые ботинки. Так вот и пришлось опять всё старье надеть, никуда не денешься, надел и пошел к своим коллегам, которые также ожидали отправку на фронт.


Пришло письмо из дома

Вот теперь только появилась у меня душевная радость, что получил весточку из своих родных краев. Да, вполне понятно, какая была тревога у моих родителей за всё это время. Они меня считали погибшим, и вдруг почтальон дядя Ваня принес великую радость.

В письме для меня была новость, что мой отец тоже находится в рядах советской армии. А дома сейчас мать и младший мой братишка Шура. Старшего брата Ивана послали на военную службу шофером на Дальний Восток, а сестра Татьяна с семьею по-прежнему живет в приволжском городе Зеленодольске, но её мужа Ивана отправили с эвакуированным заводом на Урал.

Дорогое письмо свое я потом несколько раз перечитывал и вспоминал родную деревню и всех своих близких.

На первый взгляд кажется, что теперь положение облегчилось: имею связь с родными, и хорошо обошлось в госпитале с моими ногами. Но ведь надо подумать о том, что скоро нас отправят обратно на фронт. Как говорится, «туда ворота широкие, а оттуда очень уж узкие».


И снова на фронт

Из госпиталя нас направили в запасную часть. Шли мы пешком, машин для нас не было. Полную неделю были в походе. Наконец-то добрались до запасной части. Нас встретили, покормили, зарегистрировали с указанием воинских званий и должностей. В запасной части нам долго быть не пришлось: вскоре прибыли из фронтовых частей так называемые в ту пору «покупатели».

Но надо сказать, что дело здесь было поставлено не совсем хорошо, а именно: из запасной части ты уже в свою часть можешь и не попасть – а какие «покупатели» придут, туда и пойдешь, и там ты будешь снова новичком и будут тебя толкать на самые тяжелые поручения.

Таким образом, на фронт я попал уже в 5-й гвардейский стрелковый полк, где для меня не было ни одного знакомого человека. И действительно получилось, что нас стали называть новенькими, несмотря на то, что там и правда было много настоящих новеньких, которые еще не были в боях.

И так снова пошла моя фронтовая жизнь, в новой армейской части.


Были командиры и «такие»

С первых же дней меня поставили командиром отделения. Своих подчиненных я переписал себе в блокнот и с того времени стал с ними знакомиться и воспитывать в духе любви и преданности к Родине. А вскоре меня поставили помкомандира* взвода.

Наши войска продолжали освобождать Украину и Белоруссию от немецких захватчиков. Во время боев положение было всякое: наступали, а порой и отступали. Но враг отступал с великим трудом, то есть без боя ни одного населенного пункта не сдавал.

Подходила осенняя пора. Обогреться нам было негде, и также просушить хотя бы портянки – совершенно не было возможности. Как-то мне пришлось сходить в одно село, и там я нашел железную печку, о которой долго не думал: взял ее и с трудом притащил на передовую линию. Когда принес, то все солдаты удивились: «О, о, вот это «буржуйка»! Мы теперь живем!» И буквально тут же организовали: кто дров готовит, кто печку в землянку устанавливает. И таким путем, мои солдаты воскресли, по очереди грелись и сушились. А уж на другой день и другие подразделения узнали, все приходили обогреваться и сушили кто чего хотел.

Узнал об этом командир роты Кравченко и на первый взгляд как бы одобрил; выяснил, кто и где нашел такую «душегрейку», но мне он об этом ни одного слова не сказал. А так как все солдаты были очень довольные, то вскоре узнали и в штабе полка и похвалили нашего командира роты за хорошую инициативу и заботу о солдатах. Но в действительности-то тут никакой его заботы и не было.

Однажды противник сосредоточил свои силы и открыл ураганный огонь по этому фронту. Там, где наши были не в силах устоять, тяжело ранило командира взвода, которого еле удалось спасти – в момент отступления кое-как вынесли его. Враг занял наши рубежи. Тяжело было нам расставаться со своими позициями, но ничего не поделаешь: война есть война, иногда бывает нужно и отступать.

В это время взводом приходилось командовать мне, поскольку раненого командира отправили в тыл. А наш командир роты был от нас примерно за километр позади, там был его командный пункт, своих связных он без конца посылал на передовую узнать, как здесь обстоят дела. В том месте, где проходил наш основной фронт, была низина, или, по-украински, балка. Вот эту-то балку нам пришлось покинуть. Когда перебрались на возвышенное место и тут укрепились, то далее противника не допустили. Но, конечно, наш командир роты с возвышенности видел, как мы и другие подразделения отступали.

Время стало подходить к концу дня. Приходит связной, с тем чтобы узнать, какое положение в нашей роте, то есть какая потеря в живой силе и технике. Обо всем ему доложили, и он быстро отправился обратно. Через некоторое время прибегает снова тот связной и вызывает меня к командиру роты, но по какому вопросу – неизвестно.

Пошел я к командиру, а сам про себя думаю: «Вот это здорово. Командиры роты всегда были с нами вместе. Да и какой же это командир, и кто же вместо него будет командовать людьми?»

Пришел я, доложил ему обо всем. А он сидит и смотрит на меня, а потом стал тихо, как после болезни, говорить: «А как печку, принесли ли?» Я ему говорю: «Да какая тут нам печка – едва сами-то убежали, да плюс к тому, тяжелораненого еле-еле притащили». Я подумал, что он это шутя говорил. Потом смотрю на него – а он насупил брови и зверем смотрит и закричал на повышенном тоне: «Значит, печку оставили фашистам?!» А я, долго не думая, и говорю: «Так точно, товарищ командир! Лучше оставить печку, чем людей!» Смотрю – а он еще сильнее разошелся, кричит: «Какое ты имел право оставить печку?!» – «Да товарищ командир, я ведь думал, что вы шутя со мной так разговариваете. Да плевать, чай, на эту-то печку. Были бы живые люди, а печка найдется. Не все же на фронтах имеют такие печки, но однако же живут. Людей надо беречь, а не какие-то печки». Тогда он основательно сбесился, одно только кричит: «Ты фашистам оставил печку! Я тебя разжалую! И пойдешь в рядовые!» Я говорю: «С удовольствием, товарищ командир, пойду рядовым солдатом, чем в такой злобной обстановке быть. Был я не только командиром отделения, а был и старшиной, и командиром роты, но такого порядка не видел, чтобы живых людей меняли на кусок железки. Да и притом, я же ее притащил, эту печку, и вы же на меня так кричите. Так нехорошо. Вы были бы там, где все командиры бывают, тогда бы видели всю картину боя, а ведь вы в километре, а то и больше, от передовой линии – что же вы можете видеть? А ведь вам надо не только видеть, а командовать людьми». Тогда он трясучими от злости руками пишет рапорт и посылает своего связного. В рапорте говорилось, что назначается командиром отделения – Федоров, вместо меня, а меня в рядовые. И так мы пошли вместе со связным на передовую линию. И стал я нести службу рядового солдата.

Вот, бывают командиры и – «такие».


* Помощник командира (прим. ред.).


«Максимушка» ! Выручай!»*

Дорогой читатель, обрати внимание на этот рассказ. Дело было так.

По всему фронту русские войска стали наступать. Противник хоть и медленно, но всё же отступал, мы забрали прежние рубежи и продвинулись на несколько километров дальше.

Надо сказать, быть рядовым солдатом гораздо легче, чем каким-то командиром: тут думаешь только про себя – как все, так и ты, «сзади не отставай и вперед не забегай».

В одном из боев прямым попаданием снаряда уничтожило наш пулеметный расчет, а других пулеметчиков ранило. Наша рота осталась без пулеметного огня, а ведь один станковый пулемет заменяет 60 человек стрелков, так что пулеметная сила – это необходимо для пехотных войск. Так что положение у нас ухудшилось. Да и к тому же командир роты нечеловечный, у него совершенно нет никакого подхода к солдатам, он необщительный, и хуже того – в боях с солдатами не бывает, а где-то далеко позади. Часто приходилось вспоминать командиров Новикова и Волкова. Действительно, это были настоящие командиры, с такими и дело шло в боях хорошо, да и умирать-то с ними не страшно, они как родные. Но служба есть служба, кому что скажешь, только можешь подумать.

Через некоторое время нам прислали новый станковый пулемет и несколько человек в порядке пополнения. И вот подходит ко мне командир роты и предлагает быть пулеметчиком, первым номером. Говорит: «Ну как, ты с пулеметом не знакомый?» А я ему отвечаю: «С ним я знакомый еще до войны». Тогда он смотрит на меня и, как видимо, ищет, что сказать, а потом спрашивает: «Дак ты что же, еще до войны служил? Тогда с какого же ты года рождения?» – «С 1921 года рождения, взят в армию в 1940 году, мне было 19 лет. А в 41-м году началась война, мне было уже 20 лет. И так вот всё еще пока жив, был ранен, лежал в госпитале». Он говорит: «А я думал, что ты новичок». Тогда я ему как бы шутя говорю: «Надо знать своих подчиненных, товарищ командир. А вы за какую-то печку людям портите настроение. Ведь с печкой-то всё равно не будешь таскаться, она вот осталась и никому не нужна. А люди всегда нужны, их надо беречь, но, к сожалению, не всякий их может беречь. Поэтому и война-то идет годами». Тогда ему как бы не по душе стало, и он стал медлить в разговоре: «Да, да. Ну вот мы теперь с тобой и познакомились. Я тебе сейчас пришлю одного из числа новеньких, и ты его ознакомишь с пулеметом – он будет у тебя вторым номером, в твое его распоряжение».

Через некоторое время связной приводит ко мне новенького солдата. Его звали Жора. И так стали мы с ним пулеметчиками, разбирали, смазывали пулемет и проверяли боеспособность его. А мысли в моей голове создают мнения нехорошие. Дело в том что – новенький? В боях еще не был? И пулемет очень тяжелый – разве он будет его таскать? Но ему об этом, конечно, ничего не говорю.

Прошло два дня, противник задумал идти в наступление. Как всегда, открывает ураганный огонь изо всех видов оружия. Кроме того, налетела масса самолетов, и стали бомбить нашу передовую линию. Этот бой был неописуемым для нас страхом. Бомбы рвутся, снаряды со страшным свистом и воем летят и рвутся вблизи нас – то перелет, то недолет, а иные рвутся прямо на наших окопах. Создался жуткий общий гул от всего и землетрясение от взрывов. В окопах спасаться было невозможно, так как там заваливало людей землей и выбраться не всякий может. Одним словом, хоть караул кричи. Густой дым окутывал нас, сделалась как темная ночь. Слышны стоны и крики тяжело раненных наших солдат. От взрывной волны у некоторых вылетали глаза, из ушей шла кровь, всё это смешивалось с пороховым дымом и пылью земли, друг друга было невозможно узнать. Раненые были без сознания, кричали: «Спасите! Помогите!», другие кричали: «Братцы! Добейте меня! Умоляю вас!» А некоторые произносят тревожные слова: «Милая мама! Прощай! Прощай!» А потом слышатся другие слова: «Бейте их! Бейте! Ура! Ура!» И мы были как в густом тумане и все были необыкновенно страшные. Такая ужасная обстановка длилась около двух часов.

Мой новичок лежал вниз лицом и, наверное, потерял сознание. Потом поднялся и смотрит на меня. А я смотрю на него и не узнаю его, то есть человек сделался неузнаваем: лицо его было почти черное, глаза как бы навыкате, губы были какими-то вывороченными – одним словом, был он таким страшным, что невозможно описать. Может быть, и я таким же был, но поскольку я себя не видел, то не знаю – но во всяком случае был, наверно, всё равно необыкновенным от такого ужаса.

Смотрю на своего напарника – он что-то вроде говорил, но понять было невозможно, – потом он поднялся и быстро побежал в тыл. Я кричу: «Жора! Жора! Куда ты?! Куда! Вернись!» Но он даже не оглянулся и тут же скрылся из виду. А в такой панике достаточно только побежать одному, за ним пыхнули и другие. И кто-то крикнул: «Немцы идут!» Облако дыма стало рассеиваться, основной ураган заканчивался, после чего немцы шли в полный рост прямо на нашу передовую. Они были уверены, что после такой атаки они пройдут без боя на наши рубежи.

Может быть, и не все убежали, но вблизи меня никого не было в живых. Что же мне теперь делать? Бежать и бросить пулемет? Такое дело будет опасным от своих. Но всё же пытался бежать и тянуть за собой станковый пулемет. Но с ним далеко не убежишь, а фашисты скоро нагрянут и заберут в плен или же убьют. Долго думать некогда: немцы идут полным ходом. Последний мой выход – сколько имеется патронов открыть огонь.

Быстро разворачиваю свой пулемет, закладываю новую ленту и начинаю строчить по фашистам. Положение опасное, с одним пулеметом мне не справиться против такой массы врагов. Стараюсь короткими очередями бить по тем немцам, которые приближаются ко мне. Знаю, что если без конца строчить, то пулемет перегреется и не будет таким боеспособным. Но другого выхода нет – только стрелять. Смотрю – в ответ летят на меня гранаты, рвутся вблизи меня, враги хотят уничтожить мою огневую точку. Положение крайне тяжелое, хоть последнюю пулю готовь для себя – но не в плен же к врагу? Я со слезами призывал: «Господи, помоги мне!» А сам про себя думаю: «Но если что случится с пулеметом, или же, как всегда бывает, перекос ленты, то я пропал». Да и надо представить: я остался один, вблизи никого наших не вижу, а ведь коробки с лентами должны подтаскивать другие, мне не до этого, на одну секунду нельзя прекратить огня, иначе враг задушит.

Бросить и бежать туда, куда все убежали – а потом что будет? Но ведь они с винтовками, они свое оружие не бросили, а где, скажут, твое оружие? Это ужасное дело – бросить в бою оружие, нет, этого делать нельзя. Погибать, значит, за Родину, как учил нас когда-то командир роты Новиков. Невольно вспомнил его слова. Тогда стиснул прочнее зубы – и что будет, то и будь. Громко-громко закричал: «Максимушка»! Выручай!» – и строчил по врагу по самой земле, с тем чтобы и лежащего достать. Пулемет мой был как живое существо, как бы он знал всё мое положение, и бил безотказно. Достать коробки с лентами для меня было затруднением, хоть они и находились почти рядом. Тогда я ногами подтягиваю их поближе и быстро меняю ленты. Но они шли как по маслу. Врагу не было возможность поднять головы, все лежали и ждали, когда я закончу стрелять.

Да, наверно, выражение лица у меня в те минуты было такое же, как у того Жоры, который убежал, а может быть, и хуже его. Я почти забыл обо всем и только безотрывно строчил из пулемета. Да и он, как на счастье, ни разу не остановился.

Через некоторое время смотрю – бегут наши из тыла: как видимо, их оттуда гнали на передовую. Тогда я стал входить в себя. У меня появилась душевная радость и – великое зло: зло – это потому, что они убежали и меня одного оставили в таком страшном положении. А если по истине разобраться, то не так солдаты виноваты, как наш командир роты: его никогда вблизи с солдатами не бывает, вот и поэтому так-то получилось.

Под сильным огнем враг стал отступать, и я стал стрелять короткими очередями: всё-таки надо было дать передышки и моему боевому другу «Максимушке».

Все, кто тогда убежали с поля боя, остались в живности, но моего напарника Жоры не было, и больше я его не видел. Когда вернулись наши, некоторые стреляли, а иные перевязывали тяжелораненых и убирали из окопов убитых. Позади солдат появился и командир роты, который сразу подошел ко мне и с таким удивлением ужахался: вся земля тут была избитая, но небольшой квадрат в двух метрах вокруг меня – земля была невредима. А потом мне говорит: «Ну, дорогой мой пулеметчик, ты заслуживаешь большой награды», – и похлопал меня по плечу. Спрашивает: «А где у тебя новенький-то? Жив ли он?» Тогда я ему рассказал, как он от меня убежал. Тут он еще больше удивился: «Так ты это один был?!» Я ему говорю: «Как видите». Он снова взмахнул руками и говорит: «Вот это-то здорово». А мне так хотелось сказать, что «действительно здорово, как вы все убежали и оставили меня одного». Но это только можно было подумать, а не сказать.

Когда, слышу, положение стало нормальное и выстрелов со стороны противника больше почти не было, я как лежал возле пулемета, так и уснул крепким сном и не видел, как ушел от меня командир роты. Солдаты около меня стали набивать ленты патронами и укладывать обратно в коробки.

Вот так я и назвал этот рассказ: «Максимушка»! Выручай!» Если бы случилась хоть одна малейшая помеха в пулемете, то действительно мне была бы явная смерть от фашистов. Или же сказать другими словами, это только по Божьей милости остался я тогда в живых. А что касается произнесенных мною слов «Максимушка»! Выручай!» – эти слова невозможно вспомнить без особой душевной боли, или же, как говорится в народе, «по коже мороз».

Результат моего пулемета был превосходный: зеленая долина наполнилась фашистскими трупами. В этот же день наши пошли в контрнаступление, многих фашистов взяли в плен и забрали их рубежи. И надо сказать, что у них в окопах много было съестного, как например, шоколад, мармелад, шоколадное масло, во флягах «шнапс» (это виноградное вино). Так что мы тут хорошо подкрепились.

В походах мне носить пулемет не приходилось (так как он разбирается, один кто-то несет одну часть пулемета, а второй – другую часть), а что касается в боевой обстановке, то, конечно, всяко приходилось. Да и вполне понятно, что солдату быть с винтовкой куда легче. Но служба есть служба, кто-то и пулемет должен таскать.


* «Максим» – станковый пулемет. Изобретен американским конструктором Х.Максимом (1883 г.). Модернизированный состоял на вооружении Сов. Армии до кон. 2-й мир. войны (БЭС; прим. ред.)


«Мама! Не умирай!»

Через несколько дней наши войска продвинулись вперед и освободили несколько населенных пунктов.

На окраине города нам удалось немного отдохнуть. Смотрим – со стороны противника бежит маленький мальчик прямо к нам. Мнения у нас, конечно, разные. Одни говорят, что его немцы послали, или же кто его знает, почему он бежит к нам? Но что касается выстрелов со стороны противника – не было. Когда мальчик подбежал, то сразу стал просить хлеба. Говорил он так: «Дяденьки военные, нет ли у вас хлеба? У меня мама умирает с голоду, ее фашисты мучили. А они все сейчас отступили, куда-то побежали». При таких детских словах разве русский солдат может не дать ему хлеба? И бедный этот малыш пятилетнего возраста поднял подол своей рубашонки и полностью набрал в него хлеба. С такой он радостью кушал сам и быстро побежал к своей матери! Солдаты, конечно, следили за ним: куда он пойдет и кому будет он отдавать хлеб? Оказалось, в грязном сыром подвальном помещении лежала его мать. И этот мальчик на своих коленочках стоял возле матери и говорил: «Мама! Мама! Не умирай! Русские дяденьки пришли и много-много дали мне хлеба, мы теперь с тобой живем! Слышишь! Мама! Мамочка! Не умирай!» А потом стал горько-горько плакать. Мать его была уже мертвая. Слова этого мальчика остались навечно в сердцах тех, которые видели и слышали его.

Как тяжело всё это описывать! Как много горя приносила война! Люди находились в оккупированных местах, сколько они видели всяких трудностей – это не перечесть. Вот поэтому, когда встречали русских солдат, солдат-победителей, они целовали не то что лица да руки, а целовали даже ноги. Вот как дорог был в ту пору солдат-освободитель нашей любимой Родины.

Потом мы увидели другой случай. Как нам говорили, фашисты пытали женщину о каких-то партизанских делах, отнимали у нее ребенка, но она его не отдавала. Тогда они злодейски ее убили, а именно: вонзили штык одновременно в дитя и мать; так они и находились до прихода русских солдат.

Подобных случаев не перечесть. Кроме того, убивали сразу по несколько человек, особенно евреев.

Отступая, фашисты сжигали деревни, и ночами часто было страшное красное «зарево» от сплошных пожарищ.


Тяжелые походы

Наша часть именовалась «гвардейской», это значит – где трудно, туда нас. Всеми ночами приходилось держать походы, а наутро вступать в бой. Конечно, это только сказать легко, а пройти 40 км за ночь и вступить в бой – почти невозможно. Но ведь война, ничего не поделаешь. Как говорится, куда Родина пошлет, туда мы и пойдем. Теперь я могу смело сказать, что человек способен спать и на ходу, и даже с открытыми глазами. Для меня вполне понятно, что не всякий может поверить, да у меня и нет такой необходимости в деле убеждения: хочет верит, хочет нет, – о чем и говорится в начале этой книги.

Да, действительно, сон для нас был так нужен, дороже, чем хороший обед. Месяцами не удавалось нормально выспаться. В те времена нам так и говорили: «Вот кончится война – тогда будем спать досыта. А сейчас спать нам некогда, каждая минута дорога».


Более ста километров – почти с босыми ногами

Мои ботинки совершенно подносились – те, которые я получил когда-то в госпитале. Скрутил их проволокой, чтобы подошва не оторвалась основательно. Вполне понятно, что в такую обувь не только вода, а и грязь попадала. Несколько раз обращался к командиру роты о замене моей обуви, но он и не отказывал, и не менял их. Всё обещал: дескать, «обуви у нас с собой дополнительно нет, а вот дойдем до запасной части – там будут наши склады, вот там и заменим».

Мое дело – надо терпеть, другого выхода нет. Кому что скажешь? Никому. Дошли до назначенного места, все солдаты легли отдыхать на сухих осенних бугорках, а я снова пошел к командиру роты с просьбой о замене моих ботинок. Он посмотрел на меня и говорит: «Да, действительно, в такой обуви не годится», – как бы он мне сочувствовал, но сказал: «Придется тебе еще походик потерпеть. Запасная часть переехала на другое место, а больше обуви взять негде».

Так я и шел со слезами всеми ночами. Осенняя пора, дождь со снегом порой идет, а в ботинках булькает грязь и брызгает до колен, ноги почти ничего не чувствуют от холода.

Наконец-то прибыли до места, люди сели отдыхать, а я опять к командиру роты. Он как увидел меня – и не дал слова сказать: «Ты насчет замены обуви?» Я говорю: «Да-да». Тогда он с поспешностью мне говорит: «Слушай, сейчас не до ботинок, некогда тут заниматься заменой твоих ботинок. Говорят, противник прорвал линию обороны. Нам сейчас же придется вступать в бой». А потом как-то ехидно взглянул на меня и говорит: «А может, и замена-то не нужна будет, там нашего брата лежат как дрова». Не смог я удержаться от слез, повернулся я от него и тихо пошел к своим солдатам (но слезы я старался не показывать). А в душе моей кипит горькая обида и ненависть на таких командиров. И вспоминаешь тут своих близких настоящих командиров – Волкова и Новикова. Разве они бы так поступили? Конечно нет. Как может советский офицер сказать: что, мол, «вдруг и не понадобится никакая обувь?» Дескать, убьют, всё равно в какой обуви лежать. А может, он был внутренний враг? Кто его знает.

Тут вскоре прибыла походная кухня, и стали кормить нашего брата. А я и котелок свой не пачкал – сидел в сторонке и проволокой чинил свои ботинки. А в горле застрял «комок» – комок горькой обиды. Про себя думаю: «Как быстро он забыл: когда-то я один с пулеметом держал линию фронта, – и уже забыли? А сейчас сижу и проволокой стягиваю свои ботинки. Разве это не обида? Да еще какая. А еще обещался награду? Какая тут награда, хотя бы вовремя дал крепкую обувь, я и то бы был доволен».

И как же не бессовестно ему было так отвечать? Он этими словами основательно раздел меня всего, или же убил меня навсегда. Как можно воевать с таким командиром? И плюс к тому же, старшина роты тоже об этом всё знал, но он делал вид – вроде ничего не знает и как будто его и не касается. Да и притом, раздавали обед – разве они не видят, что человек сидит в стороне и ремонтирует свою обувь? Или же, другими словами сказать, по-украински: «Хиба у их повилазило? Чи зовсим не бачут? Чи враги воны? Чи що з ними зробылось?»

И так вот весь обед, или же завтрак, я занимался «пичинкой».


Были командиры и «хапуги»

Только успел кой-как запутать проволокой свои ботинки – уж не то чтоб вода не попала, а хотя бы грязь не попадала, – прозвучала команда «Строиться!» Как всегда, построили нас, посчитали, и сразу мы держали путь ближе к фронту. Быстро добрались до передовой линии. Отвели нам отдельный участок территории и строго предупредили, с тем чтобы не допустить противника через наши рубежи. Но почему-то со стороны немцев было затишье.

Окопы были готовые, так что нам копать их не пришлось. Кой-где поправили траншеи, убрали в сторонку убитых и стали вести наблюдение в направлении вражеских войск. Порой немцев было видно, где они ходят и что-то носят, но мы в них тоже не стреляли, поскольку находились в обороне: наша задача – не допустить противника.

Дело было в Латвии в 1944 году. Осенняя пора, часто сыпал мелкий дождик, а иногда и со снегом. Погода была неблагоприятная: холодная, сырая. И землянок-то путевых не было, чтобы просушиться и обогреться, а всё это надо делать. Но у меня в голове одно: где бы достать обувь и заменить свои худые ботинки. Кто его знает, когда убьют, а живой думает о живом. Но к командиру решил больше не обращаться; да ведь он-то знает, сколько можно ему напоминать.

Латвийские дома расположены друг от друга на большом расстоянии. Но нам далеко нельзя уходить от своих рубежей. Поблизости стояла только какая-то, вроде баньки, деревянная постройка, но она находилась на нейтральной полосе, то есть между нами и немцами (ну, может быть, немного ближе к нашей стороне). Долго я думал, как бы туда сбегать в разведку, наконец-то решил. Поговорил со своими солдатами, договорились об условном знаке: в случае, если побегут к той самой бане немцы, то наши будут стрелять, и удар железа об железо – это знак тревоги, то есть нужно быстро убегать оттуда. Так и решил, перекрестился и сказал: «Помоги мне, Господи», – и короткими перебежками держал свой путь к той постройке.

Со стороны противника была тишина. Но дверь, которая находилась с их стороны, угрожала опасностью, так как немцам очень хорошо было видно, что я направлялся туда.

Когда я попал внутрь, то увидел огромные сундуки. Один открыл – там было постельное белье, то есть одеяла, простыни и т.д. Открыл второй сундук – там была одежда и белье, мужское и женское. Открыл третий сундук – там была обувь, мужская, женская, детская. Хорошенько пошвырялся – смотрю и глазам своим не верю: мужские сапоги «хромовые», начищенные, как жар горят. Ну, думаю, вот, что мне надо, то и нашел. Разделся донага, надел теплое мужское белье, а наверх надел нашу солдатскую форму. Оторвал хорошие новые портянки и обул те самые сапоги, которые блестели. Да, и надо сказать, что в ту пору руки и ноги тряслись от страха, ведь вполне немцы могли бы меня забрать прямо «в чем мать родила». Таким путем, я хорошо переоделся и обулся, и в согнутом виде вышел и короткими перебежками добрался до своих.

Вот тут я и воскрес, почувствовал себя хорошо: тепло одет, а особенно – такие красивые сапоги, что и ни у одного офицера нет таких. Хожу в траншее и всё любуюсь на свои сапоги.

Через некоторое время смотрю – явился наш командир роты, который редко бывал на передовой линии, а почему-то на этот раз он пришел. Он сразу же увидел на мне сапоги и с таким удивлением говорит: «О! О! Вот это здорово! Где такие ты сапожки нашел?» Я как было, так и рассказал. Тогда он смотрит и глаз не сводит с моих сапог, а потом стал говорить: «Ну разве можно такие сапоги иметь на фронте, их только в великий праздник обувать. Давай их мне, а я тебе сейчас другие принесу, в них тебе будет лучше и удобнее. А в этих можешь ноги стереть, а потом будешь мучиться ногами. Я ведь просто тебя жалею». Да, разве можно не согласиться: ведь он – командир, а я ему подчиненный человек, – куда денешься? Говорю: «Ладно». И этот командир так быстро побежал мне за обувью – наверное, он за всю войну так не бегал. А я стою и смотрю ему вслед и про себя думаю: «Да? Видать, как он меня жалеет, чтобы я ноги не стер». Не прошло, наверное, и пяти минут – он снова пулей бежит, уже с сапогами в руках. Так я и расстался со своими сапогами и обул кирзовые, да еще поношенные. А он взял мои блестящие сапоги и обратно так же быстро побежал, как зверь с добычей. А на другой день мне как-то пришлось иметь разговор с его ездовым, который мне и сказал, что у нашего командира более 20 пар запасных сапог в повозке находятся.

Вот какие бывают командиры. А я прошел более 100 километров с полубосыми ногами, и сколько пролил слез. Какой же я был вояко – проволокой были закручены мои ботинки! И сколько раз я к нему обращался? И еще я позже узнал, что он без конца посылал посылки на свое местожительство. За счет чужого горя, чужой крови и чужих слез. Ему нет ничто снять и с убитых солдат. Вот и поэтому я назвал свой рассказ вполне справедливо: «Были командиры и «хапуги».

Конечно, не секрет: другой бы пулю ему всадил и никто бы не знал. Разве кто бы пошел в своих рваных ботинках? Конечно нет. А я всё терпел: думал, что ведь неудобно грубо обратиться к своему командиру-то, да всё равно по-твоему не будет, и вера-то всегда будет командиру, но не мне. Так вот я и находился с таким «хапугой».


Смерть без пули

Теперь только нам стало понятно, почему же немцы не стреляли в нас. Было так тихо, как будто войны нет. Оказалось: они вели подготовку к ураганному бою. А что же такое «ураганный»? Это слово невозможно спокойно произнести, а когда о таком бое думаешь и вспоминаешь, то по всему телу проходит дрожь, или же, как говорится в народе, «мурашки по телу».

На другой день на рассвете противник открыл вот именно ураганный огонь. И появилась масса самолетов с черными фашистскими знаками – как их увидишь, так и душа уходит в пятки. Снаряды и бомбы рвутся, везде будто черное облако, или же всё вокруг как в густом темном тумане. Трудно различить своих солдат, да и к тому же все делаются неузнаваемые. Раненые просят помощи. Кто кричит, и сам не знает, что он кричит. Наше положение чрезвычайно опасное. Отступать – нет команды. Стрелять – ничего не видно. Командира роты, как всегда, вблизи нет, лишь можно видеть его связного, который прибегает и передает слова командира. И опять нам было сказано: «Ни шагу назад!»

Только пронеслась такая команда, слышу – со страшным воем где-то летит тяжелый снаряд. Он взорвался вблизи меня, и я тут же потерял сознание. Сколько я находился в бессознательном состоянии, неизвестно. Постепенно стал входить в себя, но почему-то было трудно дышать, и совершенно нет никакой связи во всем теле, тело будто мертвое и нельзя им пошелохнуться. Когда я основательно вошел в полное сознание, оказалось: обрушилась стена траншеи и завалило меня землей. Вот и вся моя жизнь заканчивается, без вражеской пули. Пытался кричать – но так сжало грудь, что невозможно громко крикнуть. Полились ручьем мои слезы. Но громко или тихо я старался звать: «Помогите! Прощайте! Погибаю!» Потом, слышу, кто-то кричит: «Эй! Смотрите! Немцы идут! Подготовиться к бою!» Для меня понятно, что они могут быстро отступить, и я останусь в земле навсегда. Стараюсь сколько есть силы: «Братцы! Помогите! Помогите!» Потом слышу, кричат: «Подготовить пулемет!» Тогда только хватились: где же пулемет? Подбежал первый солдат, Козлов, увидел меня в таком состоянии – и закричал: «Эй! Братцы! Смотрите! Да у нас и пулемета-то нет!» Тут еще подбежали, и быстро стали меня раскапывать. Кой-как меня вытащили, но я совершенно не мог даже стоять на ногах, а был весь как вареный, а слезы лились ручьем, и откуда только они брались. Но пулемет мой они откопать не успели, где-то он еще глубже был. Немецкая пехота шла полным ходом без задержки. Через некоторое время наши стали отступать. Но как мне быть: куда я денусь, как я могу бежать за ними? Сначала пытался ползком, всё равно еле-еле передвигаюсь. Но потом стало мне лучше, и я мог в согнутом положении следовать за своими. Таким вот путем и покинули мы свои рубежи. Еле-еле убежали от основной опасности.

Когда появился наш командир роты, сразу же подошел ко мне и в таком диком виде спрашивает: «А где пулемет?» Я ему говорю: «В земле остался, откопать его не успели». Тогда он основательно сбесился и закричал: «Где же пулемет?!» Я говорю: «Позовите Козлова – он точнее всё знает и скажет».

Враг занял наши рубежи, а потом остановился. Недалеко в одной лощине залегли мы. Когда немного сосредоточились, оказалось: более десятка человек потеряли. Но мне тут же удалось увидать солдата Козлова. Я его попросил: «Расскажи ты, пожалуйста, нашему командиру, как всё было со мной». И так он ему рассказал, как он нашел и раскапывал меня, да и в каком я был виде. Тогда командир немного вошел в себя и стал быть спокойнее. А меня зло берет: почему он ничего не видит? И где во время боя бывает? Тогда я немного осмелился и говорю ему: «Товарищ командир, а сколько я могу обслуживать этот пулемет? Ведь вы знаете, что его должны обслуживать три человека, а не один человек». Он стал еще более спокойным и отвечает: «Да-да, это-то правда, но вот как-то людьми мы еще пока не укомплектуемся», – и тут же дал распоряжение командиру взвода взять во внимание.

В народе есть такая поговорка: говорят – «ни рыба ни мясо». Вот и командир наш был такой. Как-то он подошел ко мне и говорит: «Так вот, дорогой мой пулеметчик, помнишь: ты тогда остался один с пулеметом, а остальные убежали в тыл, и ты один задержал противника в «Зеленой балке»?» Я говорю: «Такие вещи не забываются, на всю жизнь останется в памяти. В ту пору жизнь моя была на самой тоненькой ниточке». – «Так вот, – говорит он, – я тебя представлял к награде, а мне в штабе полка сказали: «Его пока нельзя награждать, так как он был на оккупированной территории в плену». Это правда, что они говорят?» – «Да, конечно, правда. Но дело не в том, что я был в плену, а дело в том, что у нас не могут ценить людей и в них разбираться. Ведь такие случаи можно понимать по-всякому. Одно дело, если человек сам убежал во время сильного боя в плен, другое дело – раненый был и не смог убежать и попал в плен. Третье дело – то, что во время боя немцы окружили какой-то участок и кто попал, того и забрали. А четвертое дело – если вдруг вся военная часть будет отрезана и забрана. Так вот, дорогой мой командир роты, мы всей частью и попали. Это те, которые находились длительное время под Одессой. Когда мы перебрались в Крым, то наше командование всех нас без единого выстрела сдало врагу, как баранов. Или же другими словами сказать, из-за какой-то сволочи мы и страдали. Так в чем же я виноватый-то? Ведь мы проходили «особый отдел», там строго проверяли каждого». Тогда он и стал тянуть свою речь: «Да-да, конечно, случаи всякие бывают в войну, на то она и война». – «Да я не за награду нахожусь в боях, – говорю ему, – а выполняю долг воина перед Родиной». И так мы с ним и закончили разговор на эту тему.

А опосле я узнал через его связного, что наш командир уже получил какой-то орден – за то, что его рота не допустила немцев через «Зеленую балку».

Конечно, много зависит от командира роты, а этот смотрит только, как бы ему больше досталось, а о людях он мало и думал, да и в боях-то почти не бывал.


И так мы подружились с солдатом Козловым

Как-то он был мне до души. И всегда мы старались находиться вместе.

Через некоторое время дали на роту другой пулемет. Командир взвода мне говорит: «Иди получай пулемет. Да вот и Козлов поможет тебе дотащить его». И так пошли мы с Козловым получать новый или старый – кто его знает, какой – пулемет. Когда получили, сразу стали его испытывать: как он, годен ли? И невольно вспомнил я старый свой пулемет (мой «Максимушка»!), который спас меня в тяжелом бою в местечке «Зеленая балка» (за что и получил награду мой командир роты).

Моему товарищу очень понравилось из пулемета стрелять, и мне говорит: «Давай будем мы вместе с тобой, ты меня хорошенько подучишь». Так и решили, конечно по разрешению командира. И стали сначала пулемет протирать, смазывать и так далее. Я своему новому товарищу рассказывал, как был у меня напарник Жора, который в первом же бою пропал, и больше я его не видел; куда он убежал, никто не знает. Но что касается этого напарника, то он вроде положительный, да к тому же уже длительное время находится в боях.

Потом нам вместе приходилось несколько раз отбивать противника из этого пулемета. Дело у нас шло неплохо. И так мы с солдатом Козловым хорошо подружились и обещали друг другу, что если кто из нас погибнет, то другой сообщит его близким.


Пропал наш командир роты

В результате одного из сильных боев нашему полку пришлось отступить, так как противник был очень сосредоточен своей силой, как живой, так и техникой. У немцев появилось новое оружие, которое было способно уничтожать сразу массу людей. Такое оружие было, против которого невозможно устоять, а именно: снаряд еще где-то в воздухе летит, но его уже слышно, он подавал ужасный вой, и если будет где-то рваться вблизи, то в живности трудно остаться, и надо открывать рот, а иначе в ушах делается сильная боль, после чего течет кровь и человек делается навсегда глухим. А если спрячешься в окопах, то завалит землей. (Хотя у нас после того случая, когда меня завалило в траншее, стали делать в окопах плетни-распорины. Но эта работа очень большая, да и материала-то под руками не всегда имеется.)

И вот противник, как видимо, основательно захотел всех нас уничтожить – именно этим оружием. Неописуемое страшное дело! Полетели со стороны немцев на нашу передовую линию вот те самые снаряды. Много наших солдат погибло, где руки, а где ноги валяются, где и головы. Так что от взрывной волны, если и не убьет, можно получить увечия на всю жизнь. Страшно вспомнить, каких только не было случаев в военное время! А нам приходилось всё видеть и терпеть.

Вражеские самолеты летали и сбрасывали массу агитационных листовок. Были отпечатаны призывы генерала Власова, который сдал всю свою армию и перешел на сторону фашистов и теперь воевал против русских.

Когда закончился сильный бой со стороны противника, немецкая пехота пыталась основательно добить нашего брата. Но тут у них ничего не вышло. Работали прекрасно наши пулеметы, и поэтому фашисты несколько успокоились.

После этого боя и пропал наш командир роты. Мнения были разные, иные говорили, что он мог попасть под прямое попадание снаряда, после чего и хоронить бывает нечего. Конечно, узнали об этом и в штабе полка, но положение оставалось такое, что по-прежнему неизвестно, куда он пропал. К концу дня нам прислали из штаба какого-то новенького на должность командира роты. Прошло, наверное, более трех суток, и нашелся наш прежний командир, который, оказывается, находился где-то далеко в тылу, но он получил увечия и сделался «умалишенным», невменяемым, его отправили в госпиталь, и мы его больше не видели. Также и из других подразделений солдаты получили подобное несчастье. Якобы врачи военные доказывают, что это неизлечимо, остаётся на всю жизнь.

Вот какие бывают последствия войны и что она приносит. Одно дело, когда военные действия смотреть по телевизору и лежать на диване или же читать какую-то книгу: мы, мол, видели и знаем, что такое война. И совершенно другое дело, когда лично приходилось принимать участие в боях.


Второе мое ранение. Полевой госпиталь №11-37

Осень 1944 года, Латвия, Литва. Итак, продолжались в этом направлении сильные бои. Мне приходилось иметь дело с пулеметом вместе с моим товарищем.

Вскоре со стороны противника появилась сила русских солдат – под руководством генерала Власова, нашего крупного врага. Русские солдаты были переодеты в немецкую форму и с немецким оружием в руках шли на наше направление. Вполне понятно, что они уже были перевоспитанные на сторону противника. Эта армия была именована «Р.О.А.», что значит «Русская Освободительная Армия». Так было писано в их афишах: мол, «переходите на сторону немецкую, в Р.О.А., и будете иметь прекрасные жизненные условия. Генерал Власов призывает вас в его объединение». Но нам и не приходилось слышать, чтобы кто-то клюнул на этот дурной приманок. А особенно те, которые были в плену, – им известно, как фашисты относились к русским солдатам (и не опишешь все их вражеские действия).

В процессе сильных боев наши войска забирали в плен вот именно переодетых русских солдат. Хотя они не признавались, что русские, а хотели быть под марку немцев. Но они плохо знали немецкий язык: им задавали разные слова немецкого языка, а они не могли отвечать. Тогда их тут же расстреливали. А иные падали на колени и со слезами просили, чтобы их не убивали. В таких случаях оставляли. А некоторых просто ударяли по лицу – и они тут же признавались, что они русские. Их всё равно забирали и уводили в плен вместе с немцами, как изменников Родины.

Через некоторое время противник снова сосредоточил большое количество силы на этом фронте и по громкоговорителю объявил, что нам еще раз предлагается сдаться без боя, иначе всем будет общая могила. После такой грозной речи немцы пошли прямо на наши рубежи. Мы подпустили их поближе и по команде все открыли огонь. Наш молодой командир роты всегда находился с нами на передовой линии.

Пулемет теперь обслуживали не только мы как пулеметчики, но и другие солдаты, которые подтаскивали коробки с лентами. Я строчил из пулемета, а возле меня лежал мой напарник и без конца на ходу поправлял ленты, с тем чтобы не допустить перекос их. Неподалеку находилось другое подразделение – было слышно, как строчили их пулеметы, но почему-то они уж очень короткими очередями стреляли: или берегли силу пулемета, чтобы не дать ему перегреться, или же плохо шли пулеметные ленты.

Через некоторое время в ответ на наш огонь стали лететь вражеские снаряды. Вдруг какой-то особый взрыв произошел вблизи – и больше я ничего не помню, прямо за пулеметом потерял сознание. Для всех было понятно, что моя жизнь закончилась. Как видимо, меня оттащили в сторону, и вместо меня стал стрелять мой напарник Козлов. Сколько длился бой, я не знаю.

Потом в какой-то степени стал чувствовать и понял, что кто-то лезет ко мне в карман и достает адресат мой. Тут я начал немного входить в себя и увидел моего напарника рядом. Как заметил он меня очнувшимся, сразу с такой энергией и удивлением произнес: «Василий! Ты живой?! А я ведь думал, что ты уже всё, отвоевался». И тут у меня полились ручьем слезы, но сказать я совершенно ничего не мог, речь была совершенно непонятная. Так я и лежал, а около меня сидели другие солдаты, которые вели разговор вот именно про меня и с каким-то особым удивлением. Когда я основательно вошел в сознание, то узнал, что меня и моего напарника отбросило взрывной волной тяжелого снаряда и великим чудом оба остались в живности. Потом солдаты стали искать мои раны, так как шинель или, вернее, воротник шинели был весь в крови. Оказалось, мое ранение – в голову, в затылок. И то – ранение было незначительное. Но чувствовал я себя почему-то очень плохо: без людской помощи ходить не мог, шатался и падал. На мое счастье в ту пору было затишье, и меня тут же отправили в госпиталь. И так я простился со своим товарищем и с «Максимушкой».

Когда мы отошли несколько в тыл, я увидел, сколько было раненых. Был с нами один сопровождающий, который привел нас сначала до санчасти. Там всех проверили и отправили на машине в госпиталь.

Госпиталь был расположен у одного крупного хозяина Латвии в сарае. Сарай этот был для скота, очень большой и высокий, были сделаны нары в четыре этажа, забирались по лесенкам. Внизу стояла железная бочка вместо печки. Меня поместили на четвертый «этаж», где было очень тепло. Вот только тут я и отдохнул от фронтовых невзгод. Спал как будто дома, в своей родной деревне, да еще на соломе. Такие фронтовые условия были для нас как дом отдыха или же санатории, поскольку мы лучшего и не видели.


Шум в нашем госпитале

Как-то ночью смотрим – возле нашего госпиталя появилась какая-то армейская повозка. Все, кто выходил на улицу в ночное время, интересовались, что, мол, в этой повозке. Оказалось, она была полностью погружена медикаментами, в том числе и большим количеством одеколона. Так вот, кто выходил ночью из нашего сарая – все протягивали свои руки в эту повозку и брали флакончики с одеколоном. А возчик в то время прижался возле печки и крепко спал.

Ближе к рассвету в нашем госпитале получилось как пчелы в улье – шум. Вполне понятно, что этот одеколон многие употребили вместо вина. С каждой минутой шум всё увеличивался больше, даже доходило до драки. Тогда только и возчик проснулся, и все медицинские работники сбежались, и не поймут, в чем дело. Но тут возчик, видимо, понял, в чем дело-то, и быстро уехал по своему назначению. А в нашем госпитале стало так прекрасно – как в парикмахерской пахнет одеколоном. И долго все врачи не понимали: откуда же взялся этот запах одеколона?

В результате такого дела появилась масса пьяных раненых солдат. Вот тут и стали строго всех обыскивать. Я-то тоже брал, но пить его и не думал. Врачи стали угрожать всем штрафной ротой. А что же это такое «штрафная рота»? Это значит: всех виновных собирают, в том числе и офицерского состава, и посылают на самые трудные участки фронта.

Но прошло всё благополучно.

Командировочное удостоверение

В госпитале я пробыл очень мало, да и мне совсем не хотелось. Ранение у меня было незначительное, речь стала поправляться. Заключение врачей: «Касающее осколочное ранение в голову».

Нас стали выписывать из госпиталя, и направление было в запасную часть. Но почему-то для нас машин опять не было, шли своим ходом, небольшими группами.

Наконец-то добрались до запасной части, которая была расположена в лесу. Вот тут меня встретил начальник части капитан Иванов: «О! Дружище! Ты уже опять получил ранение?» Я ему всё рассказал, как хорошему человеку. Тогда он, как видимо, пожалеючи меня, мне и говорит: «Придержись немного в нашей части: нам тоже люди нужны. Вот будем тебе выписывать «командировочную» и будешь ездить по госпиталям: как только солдат выпишут из госпиталя – будешь их привозить в запасную часть». – «Кто его знает, – говорю, – справлюсь или нет?»

И так он меня и уговорил работать в запасной части временно. «Ну, – думаю, – где служить, там и служить. А может, за это время и война-то закончится. Ведь на фронте тоже не сладки пироги: хорошо бы сразу убило, а то вот искалечит – и на всю жизнь, да и никуда и не денешься», – так работали в моей голове разные мысли.

В первый же день получил командировочное удостоверение и направился в госпиталь за «живой силой». В ту пору люди были нужны как воздух. Так что приходилось сотнями привозить бывших раненных солдат. А запасная часть оформляет их – и обратно в фронтовые части, по разным специальностям, то есть: пулеметчики, артиллеристы, минометчики и так далее.

На первый взгляд кажется: что, мол, тут особенного-то – привез, сдал их и опять свободный? Но тут другие появляются затруднения, а именно – что некоторые стараются убежать: «дай, мол, мои документы, я пойду в свою часть», – а кто его знает, куда он пойдет? Да ведь их надо точно по счету сдать и в госпитале их принять под роспись.


Ложный регулировщик

На всех пригородных раздорожицах, то есть где бывают перекрестки, были написаны указатели: именно в которую сторону и какое расстояние. Когда проходил фронт, то позади фронта устанавливались на перекрестках регулировщики из числа солдат, с красной повязкой на левой руке и с красным маленьким флажком. Этими регулировщиками ведала особая воинская часть.

Как я уже и раньше писал, в ту пору имелось немало внутренних врагов, и из числа больших чинов тоже. Не исключена была такая возможность и на дорогах. Машин у нас было в то время очень мало, и водителям было строго запрещено останавливаться в неуказанных местах и даже подбирать каких-то раненых солдат на своем пути. А можно останавливаться только там, где имеются регулировщики, которые имели право притормозить любую машину и проверить у шофера путевой лист, то есть куда он следует.

Мой путь был из госпиталя в запасную часть, а из запасной части в госпиталь – одним словом, без конца в разъездах. Там, где были регулировщики, дело было гораздо проще: подойдешь к регулировщику и покажешь командировочное удостоверение, куда направляешься и по какому вопросу, там всё было сказано. Тогда он останавливает любую машину и сажает безо всяких разговоров: «Срочно и очень нужно», – скажет шоферу. Но поскольку госпитали находились в глубоких тылах, то до них уже и не было регулировщиков. Так вот, теперь давайте подумаем, как же можно мне добраться до госпиталя, или же из госпиталя в запасную часть, там, где нет регулировщиков? И сколько бы я руки ни подымал с удостоверением в руках, ни одна машина и не думала остановиться, чтобы подбросить меня по служебному делу.

Такой порядок очень ухудшал положение на фронтах. «Покупатели» без конца обитают в запасной части, чтобы как можно быстрее доставить на фронт живую силу и быстрее изгнать врага с советской земли, но тут получается затруднение. Я неделями мотался везде и всюду, чтобы как-то и каким-то путем добраться в указанное место назначения. Обо всем этом и докладывал своему начальнику неоднократно.

Сколько бы я ни думал, но выход был лишь только один: невольно быть ложным регулировщиком. Как всегда, я ездил не один, а брал с собой вооруженных солдат, два-три человека. Вот так я и решил.

В городах и селах много пустовало домов и квартир. Зашли в один дом, нашли красный матрац и от него оторвали ленты – на рукав и для флажка. Потом пошли на перекресток – чтобы задерживать машины. А когда будет машина в наше направление – то чтобы нам отправиться по своему назначению. Но дело это очень рисковое, запросто можешь получить «штрафную роту» или чего хуже.

Как только я появился на месте регулировщика, тут же меня окружили разные люди и в разные направления – такие же командировочные, наподобие нас. Подходят ко мне и с такой почтительностью просят: как нам попасть туда-то и туда-то? Я хожу взад-вперед по перекрестку с красной повязкой на рукаве и с красным флажком в руках. Говорю им: «Посидите в сторонке. Как будет машина, я вас позову». Но как действовать, я всё уже предусмотрел раньше. Таким путем, как только подниму красный флажок и резко его опущу вниз, машины сразу останавливаются и стоят как вкопанные в землю. И пока не разрешишь – ни одна машина с места не тронется. И шоферу говоришь: «Вон трех-четырех человек подбросьте по вашему маршруту». А некоторые шоферы начинают упираться: мол, «у меня очень серьезный груз», «я не могу» и т.д. Тогда я с ними разговариваю строго: «Никаких разговоров! Немедленно!» И те, которые садятся на машины, меня благодарят: большое, дескать, спасибо вам, товарищ регулировщик!

И так поотправляю всех, кто просился. А когда появляется машина в мое направление, тогда я показываю на своих солдат: вон этих-то солдат подбрось по направлению, – а сам захожу с другой стороны машины, быстро повязку с рукава в карман, прыгаю к своим солдатам и громко кричу: «Езжай!» И таких действий происходило неоднократно, что и в дальнейшем у меня получалось еще тактичнее.

Как-то раз я опять стоял на посту регулировщика. Ко мне стали подходить большие военные «тузы»: полковники, подполковники. Даже руку мне жмут: пожалуйста, отправь меня туда-то. А я хожу по своему посту и «душа уходит в пятки»: ну, думаю, точно заслужу штрафную роту. А у них даже и до мозгов не дошло – что бы вот проверить этого регулировщика? И как всегда, собралось много людей из числа военнослужащих: кто из госпиталей, кто откуда и куда, и всех я отправлял.

Вот таким-то образом я без конца пользовался должностью регулировщика и своевременно доставлял солдат из госпиталей. А поскольку в запасную часть быстро поступали солдаты, то и понятно, что их так же быстро доставляли в действующие части нашей армии. Но когда я признался своему начальнику о том, что, мол, я рискую таким-то действием, он вместо того, чтобы одобрить за эту инициативу, – вроде как и против, и мне тоже напомянул: смотри, мол, «заработаешь штрафную роту, а то чего и хуже». Тогда я и говорю: «Ну, раз такое дело, то освободите меня от такой службы».


Тяжёлые слёзы

Как-то в нашу запасную часть прибыло крупное начальство – для вручения наград. Запасная часть находилась в лесу, в больших оборудованных землянках. Быстро нас всех построили, а на середине поляны расположились прибывшие гости.

Вполне понятно, что такие вещи, как всегда, выдаются в торжественной обстановке, а получающий награду должен сказать: «Служу Советскому Союзу!» Всё это происходит на моих глазах, люди получают разные награды за отличные действия в боях.

Вот так я и стою, хлопаю руками и глазами в момент вручения наград. Да, если бы посмотреть на меня со стороны, то, наверное, был как и все, без особенностей. Ну, а что касается если заглянуть в мою душу, то тут сосредоточивается масса горькой обиды и слез. Дело в том, что как будто я совершенно не заслуживаю никакой почести перед Родиной, даже порой делается и неудобно от людей. В голове бесконечные мысли, которые одни обгоняют другие. Сколько было моих горьких страданий за дни войны! И сколько было моих добрых и рисковых дел. Но что скажешь? Лишь только держишь в глубине своей души.

И вдруг мое состояние в какой-то степени разряжается. Слышу – вызывают и меня на то место, где выдают награды и крепко жмут руки. Сам собою думаю: «А может, есть однофамилец. Тогда куда будет хуже, если я выйду из строя и вернусь ни с чем. А может быть, я ослышался?» Но смотрю – на то место никто не появляется. Снова называют мою фамилию, имя и отчество. Вот только тогда я и решил выйти из строя и направился к тому месту, где выдают награды. Конечно, разные мысли были в ту пору: а может быть, ошибка, или же кто-то должен быть другой.

Когда я подошел близко, еще раз уточнили, после чего зачитали значение награды, где так говорилось: «...за отличные действия в боях, за доставку «живого языка» через реку Днепр награждается Орденом Славы 3 степени, по представлению к награде командиром роты ПТР старшим лейтенантом Новиковым». Вот тут я и ахнул, прямо вслух говорю: «Так это же было в 1943 году!» И как бы я ни сдерживался от слез, но удержаться не смог. И хочется так расплакаться, как ребенку, но сколько могу набираю мужества держаться. Дело в том, не потому что я уж очень довольный наградой, нет. А потому, что командир роты проявляет обо мне заботу, несмотря на то, что прошло уже много времени и он-то сам в ту пору лежал в госпитале. Вот почему и льются мои слезы о добрых людях, которые действительно были настоящие люди и воины.

Меня спрашивают: «Был такой командир роты? Знаешь его?» Я киваю головой, что, мол, да, знаю. Но сказать ничего не смог. Они видят, что я в таком виде, – и вручают награду. Я должен сказать: «Служу Советскому Союзу!» – а у меня и это не получается. Ну, как можно надо держаться, внушаю себе. Крепко стиснул зубы, рукавом своей шинели смахнул с лица слезы и через великую силу произношу: «Сл-л-л-ужу!» – и еще немного набрал терпения и мужества: «С-с-с-овет-т-скому!! С-с-с-оюзу!!» Слышу, кто-то из политработников говорит: «О, какие тяжелые слёзы. Да, понятно, что нелегко ему это давалось». А я уж повернулся и пошел в строй, но только не солдатской походкой, а больше всего гражданской, да еще плюс к тому, надо добавить, полупьяной походкой.

Шел я в строй и лишь только успевал вытирать слезы, которые заливали лицо и не было возможности из-за них идти армейским шагом. Но слезам, казалось, что и нет конца. Вот так я и назвал этот рассказ: «Тяжёлые слёзы».

Когда подошел в свой строй, то все мои коллеги спрашивали меня: покажи, мол, свою награду. Да и за какое действие? А потом говорят: «Ты, вроде, плакал? Что-нибудь вспомнил, наверное?» – «Да нет, что-то в глаз попало, вот и шла слеза, а сейчас вроде проходит. А что касается за что получил орден, то это длинный разговор. Одним словом, за доставку «живого языка». И все стали смотреть на меня с таким удивлением: что, украли фрица? Я им отвечаю: «Да, украли и привели живого прямо в штаб полка. Да это было еще в сорок третьем году».

После чего всех нас распустили по своим землянкам. Наступило ночное время, но я, кажется, совсем в ту ночь не спал, а всё думал о своем командире, и вспоминались те проводы, когда меня отправляли в госпиталь с острова Британы, где я чудом великим остался в живых.

Как бы ни было странно для читателей, но я должен сказать: сколько я описал о своем пройденном пути – это лишь только частица моих рассказов. Четыре года войны так просто и легко не опишешь. Проходит уже 40 лет, как она закончена, а когда пишешь и вспоминаешь, то тоже порой приходится не спать ночами. Всё это прошло как в страшном сновидении. Многие скажут, или же будут таких мнений, что, мол, война-то для всех была горькая и тяжелая. А я бы сказал – нет, всем она была по-разному, а именно: 20 миллионов легли в землю навсегда, в молодые цветущие года, в результате войны сколько было калек, и сколько солдат довели основательную победу над врагом! А сколько таких: ординарцев, писарей, поваров, различных кладовщиков, личных шоферов, и т.д. – которые ходят с украшенной грудью орденами и медалями, но они и винтовку в руках не держали, а если и носили какое-то при себе оружие, они из него не стреляли. Вот такой мой ответ тем, кто скажет, что война была для всех одинаковая. Никогда никакая война не была и не может быть для всех одинаковой.


По дорогам фронтовым

Вскоре я расстался с запасной частью, так как поддержки особой-то не было в деле моих требований. Я неоднократно доказывал, что так мотаться по служебному делу – дело не годится. Да и к тому же получается очень длительная доставка из госпиталей в запасную часть. Для этого нужна машина, необходима. А быть ложным регулировщиком – можно получить наказание, да еще, чего хорошего, к этому могут приурочить какую-нибудь грязь. Несмотря на то, что стараешься, но всё мое старание может обернуться грязью. И так я решил: лучше на фронт – что будет, то и будь.

Таким путем я попал в 13 гвардейский стрелковый полк и опять в числе новичков. Смотрят на меня как на новенького. А что такое «смотрят»? Это значит – стараются посылать в самые трудные места. Вполне понятно, что там, где нет никого знакомых, то и глядят на тебя как на чужеземца.

И снова начались такие же страшные мучительные бессонные походы за походом. Мы месяцами не имели возможности досыта поспать, да еще где-нибудь в теплом помещении, таких случаев нам почти не предоставлялось. И ведь различные бывают погодные условия: дожди, холода, снега, бури. А бедная наша пехота – всегда на своих ногах, и все вражеские страхи: пули, снаряды, мины, танки, да и в конечном счете вражеские штыки – всё это в первую очередь достается пехоте, как ее в войну называли «царица полей». И вот, пока «царица полей» не войдет в тот или иной город или населенный пункт, то это еще не значит, что наши войска взяли город такой-то.


Пантелей под ногами

И так нам приходилось проходить большие пути фронтовых дорог. Некоторые ослабевшие солдаты далеко тянулись позади своих колонн, в процессе чего путались с другими частями наших войск. Каждый отставший солдат спрашивал других: «Какая это часть? А где такая-то?» Вполне понятно, что каждый солдат должен добраться до своего подразделения, где он значится, а если потеряется, то будет считаться как изменник Родины.

Как-то пришлось мне отстать от своих; была вечерняя пора на заходе солнца. Но всё же не теряю из виду свою колонну, надеясь, что смогу быстро догнать их. И вдруг я заметил среди других отставших солдат знакомую фигуру человека. Ну, думаю, своих-то я всё равно успею догнать бегом, сила пока что имеется, а что касается знакомой фигуры – надо задержаться.

Тот человек передвигался с великим трудом: как видимо, были стертые ноги. Я сделал вид, что тоже шагаю еле-еле, но без конца приглядываюсь к этому попутчику. А не ошибаюсь ли я в этом человеке? Стараюсь посмотреть его с той и с другой стороны. Кто же это? Он ли? Или кто-то другой? Стараюсь заглянуть ему в лицо, но иду немного позади него. Да, этот человек шагал с трудом, винтовка его была за спиной на ремне, небольшой, почти пустой, мотался за плечами вещевой мешок. Вблизи нас никого не было из наших собратьев. Так мы и шли один за другим. Но мой попутчик, конечно, об этом ничего не знает, что я следую за ним не потому, что у меня ноги стерты, а преследую знакомую фигуру человека. Теперь-то мне сомневаться не приходится: точно он, о котором я и думал. Иду и размышляю: «Но как же мне быть? Как же мне поступить с этим человеком?» А думать-то особо нет времени: иначе долго надо будет догонять своих. Сердце мое так забилось, что и дышать на полную грудь невозможно, как будто я совершил какое-то преступление. Пытаюсь сравняться с этим человеком, а он идет и совершенно не обращает никакого внимания на меня. «Что же мне делать? Так уйти и не признаться? Тоже на душе будет тяжело всю жизнь».

И так вот, я и решился. Подошел к нему близко и хотел ударить по голове, но, думаю, так дело не годится: все «шишки» могут посыпаться на меня. Тогда набрался терпения и мужества, подошел к нему вплотную, беру его винтовку своей рукой и спрашиваю: «Дорогой мой Пантелей, это ты?» Он как бы испугался, быстро зачастил в разговоре: «Да-да-да. Я, я». И спрашивает меня: «А ты кто будешь?» Тогда я ему и говорю: «А ты меня не з-з-знаешь??» Короче говоря, так во мне всё затряслось, что я и не мог хорошо сосредоточиться. Так вскипела во мне моя злоба, что я действительно говорил с заиканием. «Помнишь, ты снял с меня теплый свитер в лагере военнопленных в хуторе Ивановка, когда ты был полицейским? Помнишь, скотина?!» И тут же ударил его по «харе». И в процессе чего оказалось, оба упали в небольшую канаву. Тогда я быстро встал и по обычаю, как к фашисту, наставил на него свой автомат: «Убью я тебя, сволочь! Да и не только за мой свитер, а сколько ты нашего брата бил и даже убивал насмерть своей дубиной?! Помнишь, ссука?! Вот теперь пришла и тебе пора!» Да и в этот момент еще ударил, не помню сколько раз. Но что касается злобы-нервозности, то наверно бы и на самом деле мог впалить из автомата «очередь». Но тут его спасло другое. Он как котенок стоял передо мною на коленях и плакал, просил прощение. И сквозь слезы говорил: «Да я у тебе, кажись, и не снимал, я снимал у якого-то молодого мальчишки, а не у тебе». Тогда я ему еще раз напоминаю: «Ты отвел меня в сторону за лагерь и говорил: «Снимай, кажу по-хорошему, свитер – хлеба дам. А не снимешь – зараз задаром заберу». Вот твои были слова!» Тогда он основательно всё признал и просил прощения со слезами, да еще чтобы никому не говорить об этом, что он был именно полицейским. Я ему говорю: «Ладно что ты мне хлеба тогда дал, а если бы не дал – то сейчас же бы впалил целую «очередь». Вставай, скотина, пошли догонять своих». – «Да я и не могу, кажу, быстро-то бежаты». – «Попробуй только от меня отставать – хуже тебе будет, помни!» Так вот он и бежал за мной, как собачка, пока не догнали своих. И всю дорогу просил: «Пожалуйста, никому не кажи про всё наше прошлое». Так вот мы с ним и разошлись по своим частям и больше не виделись.

А мне было опосле так легко на душе, что Пантелей был под моими ногами. Да и он мне был под силу, поэтому я с ним и связался. И так махнул рукой: ну что же поделаешь, прошло всё, что было, а было в моей жизни очень много тяжелого и плохого. Да и плевать на этого Пантелея, он меня палкой не бил, только и есть, что снял зимой с меня теплый мой свитер. К тому же он ведь все-таки хлеба давал за этот свитер. Ну и так – был Пантелей под моими ногами, да еще как плакал, как ребенок. Пусть и он поплачет, не только мне одному плакать. Он, наверное, подумал, что и вправду я его убью, а я, конечно, убивать-то не думал, только пристращал его да и в харю раза два ударил. Пусть помнит, что так легко ему обошлось. Когда-то он ходил как «туз», а в это время был как мокрый котенок.

 

Бой под городом Либава *

Этот город находится на берегу Балтийского моря. Там была сильно укрепленная оборона противника. Наша артиллерия била целыми днями, да не только одна артиллерия, а их было установлено сотни, к тому же делали налеты самолеты наших войск.

Как-то во время боя был сбит наш самолет, который почти весь сгорел в воздухе. Летчик на парашюте остался в живых и приземлился на самую нашу передовую линию.

Бой был ужасный, земля сотрясалась, всё кругом горело. Летчик был в ту пору вместе с нами и лежал лицом вниз, ни одного слова не говорил, да тогда и не было возможности что-либо сказать, все ожидали неминуемую смерть.

К концу дня наступило затишье. Летчик вошел в себя и стал говорить: «Ну, братцы солдаты, я с первых дней войны летаю на своем самолете, но такого еще страха не видел. Вот, оказывается, где самая настоящая война-то. А ведь нам на небе не слышно взрывов снарядов, да и никакие пули мимо нас не летают. Действительно, весь страх войны, оказывается, на земле». Я ему говорю: «Да это еще не всё, а вот когда приходится на штыки идти, то тут вообще теряешь сознание свое, всё происходит как во сне». – «А что, неужели приходилось идти прямо на немцев? Тогда, наверное, и никто не остается в живых?» – «А если бы не оставались в живых, то кто же задерживает немцев-то?» Но для него это было великим страхом, он так всё слушал со вниманием и удивлялся. Потом спрашивает: «Ну, теперь, наверное, пойдете на отдых?» Я говорю: «Да на какой же отдых, а кто же будет держать передовую линию?» И таким путем, для него было всё новое, как будто новобранец пришел в воинскую часть. Потом мы с ним распростились, он ушел в тыл и пойдет в свою летную часть для продолжения службы.

А до нас вскоре пришел приказ Баграмяна, командующего армией, где говорилось: «За 24 часа сбросить врага в Балтийское синее море». Да, это легко сказать – а как его сбросить?

Через несколько дней наши войска перешли в наступление, в процессе чего были отрезаны все пути-дороги в город Либаву и город был окружен нашими. Но основательно забрать его нам не пришлось, поскольку воевать-то было некем, то есть осталось нас очень мало. С великим трудом держали город в окружении около месяца и ждали пополнения. Обстановка была очень напряженная.


*Либава – старое название города Лиепая в Латвии (прим. ред.).


На формирование

И так приказ Баграмяна, как видимо, был отменен, поскольку наших сил было мало.

В одно ночное время нас подменила другая воинская часть, а нас отправили на формирование, то есть укомплектовать личным составом из числа пополнения. Мне приходилось более десятка раз формироваться за всю мою фронтовую жизнь. Порой случалось оставаться лишь в количестве семи человек из всей именуемой части. Конечно, я не говорю, что все были у нас побитые, было и большое число раненых.

Таким образом, нам и не пришлось побывать в городе Либава. Как после мы узнали, немцы очень крепко там сражались, несмотря на то, что они были в окружении. Русские войска подходили к Берлину, а в этом городе фашисты всё еще цеплялись и пытались держаться: так как им внушали, что немцы подходят к русской столице Москве. А в действительности было наоборот – русские войска подходили к их столице.

Фронтовая баня

Для формирования мы были отведены от фронтовой полосы на несколько километров в тыл. Вот там для нас и организовали фронтовую баню.

Баня была такая: растянутые большие палатки, в середине установлена железная бочка, где грелась вода, а в другой бочке прокаливалось наше белье – чтобы не заводились «насекомые». Да, конечно, называлось «баней», но ведь это лишь только название. В палатках было холодно: на голову льешь горячую воду, а внизу у ног она уже застывала и порой превращалась в сосульки. Но мы были очень довольные и такой баней. Иногда нам даже производили смену белья.

Был и такой случай. Как-то мы мылись в бане, и вдруг налетел фашистский самолет и стал бомбить всю эту территорию. Тогда мы выбежали – и все кто куда, да и надо сказать, «в чем мать родила». Потом мы были очень рады, что кой-как получили нательное белье, чтобы не превращаться в дикарей. А когда всё успокоилось, сами же стали смеяться над собой: «Вот так баня нам была!» Но, конечно, были очень довольными, что остались живыми и невредимыми.

А что касается на этот раз, то всё было благополучно. Помылись и надели обратно свое же белье, которое прокалилось в железной бочке. После бани нас повели на территорию леса, где мы всю ночь трудились по изготовлению для себя землянок. (Конечно, не каждый может понять, как изготовить землянку фронтовую. Для этого требовалось очень много потных трудов, а именно: надо спилить несколько деревьев, их обработать, сделать из бревен накаты, или же потолок. А иногда делали два-три наката бревен, с тем чтобы не сразу пробила хотя бы мина.)


Непроходимые болота

После банного дня нашу часть формировали вновь прибывшими солдатами. Да не только солдатами, а также и офицерским составом. И организовалась как бы невредимая часть. На этот раз я был командиром отделения. Все мы были вооруженные новыми автоматами для прохождения дальнейшей фронтовой службы.

На вторые уже сутки оказались на передовой линии, на подступах ближе к городу Шяуляй. Как видимо, и до прибытия нас были в том направлении сильные бои: на полях битвы лежали человеческие трупы; почему-то похоронная команда их не убирала, или же не успевала убирать. Когда видишь массу убитых наших братьев, то вполне понятно, что настроение делается крайне тяжелое. Хоть мы и знаем, что идем на смерть, но всё же когда видишь своими глазами, это действует на нервную систему человека, как бы делаемся убитые духом.

В нашем направлении местность была крайне неблагоприятная, то есть сплошные болотистые места, а где и болота нет, то всё равно окапываться невозможно: выступала вода. Но когда противник открывает огонь, то хочешь или нет, а приходится ложиться ближе к земле, чтобы сохранить самого себя. Ночами носили на своих плечах снаряды для артиллерии, так как машинам вообще было невозможно проходить. Короче говоря, местность была очень неудачная для военных действий. А порой еще длительно мочил дождь, так что измокли, как говорится в народе, «нет сухой нитки». Целыми сутками находились в холодной сырости, особенно ноги – были всегда мокрые, и от холодной воды они застывали и делались как бы деревянные. О землянках не приходилось и думать. Так под открытым небом мы находились длительное время, может быть с неделю или же больше. Не верилось, что попадем когда-нибудь на настоящую землю, мечтали о том, чтобы обогреться, как раньше, в землянке да и просушить мокрые свои вещи. Так и думали, погибнем в этих проклятых болотах.

Походная кухня привозила обед за несколько километров от передовой линии. За обедом мы ходили только в ночное время. А некоторые блудили, не могли найти ни кухню, ни свое подразделение. Потом мы приспособили телефонный шнур (то есть от кухни до передовой протянули провод), тогда стало хорошо добираться: в руках держишь слабо провод – куда он тянется, туда и идешь.

Как-то был и такой случай. Пошел я за обедом и взял с собой четыре человека солдат, чтобы мы могли принести обед на всю роту. Забрали обед в больших термосах и пошли обратно на передовую. Но тут шальная пуля убила одного из солдат.

А что такое «шальная пуля»? Это значит, что противник стреляет просто бесприцельно, да и тем более, ночное время – какой может быть прицел. В дневное время нам почти не было возможности переходить с одного места на другое: вражеские снайперы следили зорко за нами.

Несмотря на тяжелую обстановку, наши войска сосредоточили всю свою силу: 12 часов шла артподготовка, были установлены орудия и подготовлена масса боеприпасов. Через некоторое время пришел приказ о наступлении.

В таких болотистых и топких местах прямо идти было нельзя, так как можно утонуть в болотах, шли обходным путем. И хуже того – некоторые из наших братьев оказались небоеспособными, то есть заболели, у некоторых отнялись ноги, самостоятельно они шагать уже не могли, их с трудом уводили в тыл, а там отправляли в госпиталь. Страшное дело находиться в таких условиях фронта. Мы были рады, что объявлено подготовиться к наступлению. Ну, думаем, куда-нибудь, только бы попасть на хорошую землю, где можно отдохнуть по очереди, да и просушиться от такой сырости. А болотам, кажется, и нет конца.

Великое чудо

Когда пришла пора идти в наступление, мы покинули свои позиции и пошли навстречу врагу. Продвигались короткими перебежками. Потом услышали приказ: «В штыковой бой!» По обычаю с криком «Ура!» все бежали на немецкую передовую. Фашисты вначале стреляли, а потом быстрым ходом отступили. Когда мы вбежали в окопы, их уже не было. Лежало много убитых немцев. Мы долго не задерживались, пошли дальше вперед. Конечно, мы были рады, что немцы в нас не стреляют, и продвигались дальше. Оказалось: они нам сделали специальную ловушку. Вперед нас пропустили, а сзади нам путь отрезали. Мы очутились «в кольце». И тут впереди обнаружились «тигры», которые загрохотали и пошли прямо на нас. Конечно, произошла полная паника среди наших солдат. Там, где мы проходили раньше, уже появились немцы, которые строчат по нам и кричат: «Хенде хох! Хенде хох!» Это значит: «Поднимайте руки!» Но сколько было сил, мы пытались бежать обратно и кой-как отстреливались. Некоторые пытались напрямик – и остались в болотной грязи. Каким-то чудом нам удалось прорваться и бежать, поскольку нас осталось мало по сравнению с немцами. Выбежали на ровную поляну – и все врассыпную, кто куда мог. Я увидел брошенный наш ручной пулемет и быстро его подхватил. Как нас учили еще раньше: оружие оставлять врагу нельзя. Но чтобы отстреливаться – не было совершенно никакой возможности. И вот немцы увязались бежать за мной. Стреляют из автоматов, пули летят – как пчелы жужжат вокруг меня. Я от страшного бега запыхался и совершенно выбился из сил. Смотрю – немцы меня догоняют и пытались даже схватить, а что касается стрельбы, то без конца сыпят прямо в упор. Но кто может поверить, что ни одна пуля совершенно даже не задела меня? Разве это не великое чудо? (То, что читатели не поверят – это мне понятно, но для меня самого-то большое раздумье, как это могло быть? Если они стреляли вверх – но и опять: может ли это быть? Конечно нет.) И когда только я бросил ручной пулемет, тогда они от меня и отстали.

В одной долине сосредоточились наши. Я как их увидел – и быстро прыгнул прямо с крутого обрыва. На этот раз мы много потеряли своих, опять надо формироваться.

Конечно, читатели люди все разные и по-разному будут размышлять о том, как же немцы могли в меня не попасть? Да, я подтверждаю еще раз, что протягивали даже руки, пытались схватить руками. И в упор стреляли – не то что из винтовки, а ведь из автоматов. Что называется, не просто стреляли, а строчили. Может быть, тысячи пуль выпустили в меня, а ни одна пуля не попала. Я благополучно добрался до своих в целости и сохранности. Но шинель моя была во многих местах пробита, и также шапка моя. Всё то расстояние, где приходилось быстро отступать, я только просил Бога на каждом своем шагу, так как жизнь моя была на самой тоненькой ниточке. Конечно, для меня является этот случай навеки незабываемым. Я хорошо знаю и уверен в силу и милость Божью. Другого спасения нет и не может быть. Слава Тебе, Господи, слава Тебе.

Когда прибежал к своим, они тоже были в великом удивлении, что я даже был и не ранен. Наши наблюдатели всю эту картину видели, поэтому они и удивлялись.

Вот так я и озаглавил этот рассказ: «Великое чудо».

Когда немного отдышался, то некоторые из числа офицерского состава подошли ко мне и спрашивают: «Ну ты, наверное, «в рубашке родился»?» А другие подхватили этот разговор и еще добавляют: «Да не только в рубашке, а и, наверное, в штанах?» Таким путем, все видели, как я бежал (но стрелять-то им было невозможно из-за меня).

Для меня такое чудо было уже, надо сказать, не единичным, а с первых и до последних дней войны. На основании этого, меня никто никогда не переубедит, что есть на свете такая сила, которая сильнее всякого оружия.

К героическому штурму под городом Шяуляй

После длительных боев противник не выдержал сильного натиска наших вооруженных сил и стал отступать по направлению к городу Шяуляй. Пленные немцы говорили, что имеется приказ Гитлера: «...умереть, но город Шяуляй не сдавать русским», а офицерам своим обещал расстрел, если сдадут город.

Надо сказать, что действительно была сильно укрепленная оборона противника. Вражеские самолеты без конца патрулировали и охраняли территорию. Где лишь только заметят передвижения наших войск, тут же появляются самолеты и начинают бомбить. Приближается новый страх войны нашим братьям, особенно пехоте.

В ночное время на передовых линиях стали появляться политработники и доводили до каждого солдата приказ Маршала Советского Союза и Главнокомандующего тов. Сталина, где говорилось: «Товарищи солдаты! Сержанты, старшины, офицеры! На вас я полагаю, что вы сосредоточите все свои силы, умения и знания, разгромите врага под городом Шяуляй на благо нашей советской Родины!»

Вот так нам внушали политработники и командиры: «Пусть будет, что мы погибнем, но мы погибнем за нашу любимую Родину и за лично товарища Сталина!» Когда упоминали имя «Сталин», то все в окопах вставали и принимали команду «смирно», хотя такую команду нам никто не давал. Это говорит о том, что какая была любовь к Сталину.

Политруки и комиссары поднимали дух в солдатах, зная о том, что бой будет необыкновенный, поскольку было понятно, что немцы обречены на смерть, но не сдадутся.


Письмо из родных краев

В ночное-вечернее время иногда приносили почту, прямо на передовую линию.

Как-то после беседы политруков нашим солдатам стали вручать письма из родных краев, в том числе получил и я свое драгоценное письмецо, которое несколько раз обвел глазами: что, мол, мне ли это? И если бы кто посмотрел со стороны в ту пору на меня, то могли бы заметить во мне необыкновенное явление: лицо загорелось еще сохранившейся в ту пору юной краской, сердце пылает любовью к своим родителям – то сожмется, то как будто распахнется, – и в какой-то степени замедляется во мне дыхание. Неописуемое душевное волнение. Некоторые из читателей могут сказать: «Ну что же особенного? Письмо да и только?» А я так хочу ответить: «Нет, дорогой мой. Такое душевное волнение говорит о том, что политруки нас готовили на бесстрашный смертный подвиг. Ведь завтра в бой – а может быть, я последнее письмо держу в своих руках, а больше и никогда-никогда не придется. Можно ли обойтись без горьких и бесконечных потоков слез? Да, конечно, тяжело, и без слез невозможно».

Пришел посыльный, сообщил, что прибыла кухня в таком-то направлении, до которой нужно пройти два или больше километра. Ну а как же письмо? Когда и где его теперь можно прочесть? Наступает вечерняя темнота. Но что касается на кухню, то надо быстро бежать, а то кухня может уехать дальше.

Собрал я котелки у своих товарищей, и пошли с коллегами на кухню. Расположение кухни нам долго искать не пришлось. Мы, кто ходил за обедом, в первую очередь пообедали прямо возле кухни да плюс к тому получили по 150 грамм водки.

Вот только здесь я немного и успокоился о своем письме: быстро его прочел и узнал для себя новость. Маруська Журавлева, моя бывшая подруга, которая меня провожала в армию в 1940 году в октябре-месяце и крепко-крепко обещала ждать меня, теперь вышла замуж за Ивана Цыганова, почти что за моего товарища, он каким-то путем был освобожден от призыва в армию. Да и тут не приходится ее обвинять, поскольку длительное время обо мне не было никакого слуха. А вторая новость: в письмо был вложен воинский адрес моего отца, который тоже находится в рядах советской армии.

Когда мы пришли в свои родные землянки и принесли обед нашим товарищам, они, как обычно, стали зажигать куски электропровода, с тем что пока они горят (то есть изоляция на них), они в это время пообедают. А я стал писать письмо своему отцу. Долго и много писать не приходилось, поскольку дышать было очень тяжело: от горения изоляции выделялась сильная копоть дыма, от которой и наутро приходилось с трудом очистить свой нос от сажи, делались как трубочисты.

Вечером снова появились наши политруки, которые особенно уделили внимание на адреса, уложенные в маленькие кармашки. Приводили несколько примеров. Говорили они так: «Лежит наш солдат убитый, а в кармане у него никакого адреса нет. Кто его знает, кто такой? Неизвестно. А ведь дома нас всех ждут с нетерпением, хотя бы и похоронная пришла – и то родители в какой-то степени успокоятся: знают, что война есть война и она без потерь не бывает».

Вполне понятно, какое было наше настроение: готовят нас на ту самую «молотьбу». Таким путем, готовили нас и готовили боеприпасы и массу орудий различного калибра. Всеми ночами возили снаряды, гранаты, мины. Окопы делали с распоринами, чтобы не заваливало нашего брата землей. Строго проверялась боеспособность пулеметов и всего остального оружия. Шла полная военная подготовка.

Бой под городом Шяуляй

На следующий день, утром, принесли нам прямо на передовую линию продукты питания, и в первую очередь – по стакану полному русской водки. Немного подкрепились, и тут же было объявлено наступление на Шяуляй.

Как всегда, первыми начали вести сильный бой наши артиллерии. Сколько было орудий и боеприпасов, которые возили ночами, – вот именно их в какой-то час-два все выпалят в сторону противника. Конечно, противник тоже не дремлет, а засекает выстрелы орудий и туда посылает свои снаряды. Вся та территория превращается в сплошное пожарище и облако дыма-пыли. Что касается остаться в живых – не было самой малейшей мечты. Только одно беспокоило наши мысли. Есть такие слова в песне: «…Если смерти – то мгновенной, а если раны – то небольшой…». Но война не разбирается с нашими мыслями. Опять слышишь стоны раненых, видишь своими глазами убитых людей, а хуже всего – искалеченных.

Фашисты стали бить из «Ванюши» – так это прозвали наши солдаты (да иногда были брошены листовки с немецких самолетов, где говорилось: «Наш «Ванюша» сильнее вашей «Катюши»!»). Взрывы этих снарядов вызывают неописуемый страх: кто будет в траншеях – то от сильного взрыва завалит землей, а кто будет на поверхности земли – то сметает и уничтожает. Еще были термитные снаряды, которые всё сжигают, даже земля – и та горит.

От такого огня вокруг, на мне загорелась шинель. Вначале я и не почувствовал, но это увидел рядочный солдат, который громко закричал: «Горит! Горит! Шинель горит!» И только тогда я схватился ее тушить. Хорошо, что вовремя потушил, а то и не успел бы снять. Сгорело, надо сказать, незначительно, но всё же страху досталось немало. Да и надо признаться, что и без слез не обошлось.

Через некоторое время слышим, как наши передают «по цепи»: «Приготовиться в наступление!» Все, кто остались в живности, стали пробираться вперед, ближе к передовой противника. Но фашисты тут же открыли пулеметный и минометный огонь. И теперь совершенно не было никакой возможности передвигаться. До вечернего времени мы полежали, а потом отступили обратно. Но приказ Главнокомандующего надо выполнять: город Шяуляй взять любыми путями.

После этого дня наши войска стали подтягивать огромные силы как техники, так и людей. Долго мы бились в этом направлении, но положение всё оставалось по-прежнему: приказ не выполняется. Потом наши войска снова двинулись на противника. В ответ немцы открыли ураганный огонь. Через некоторое время какая-то наша воинская часть ринулась в наступление в полном формировании, но их буквально за полчаса так потрепало, что и мало кто остался в живых.

Опять наступила ночная пора. Все офицеры и политработники стали проводить беседу с солдатами. Так вот один говорил: «Дорогие товарищи, мы все обреченные на смерть, но смерть-то какая уж нам досталась почетная: погибнуть за Родину в героическом штурме под городом Шяуляй. Наши имена будут навечно занесенные на мраморной стене, и будут храниться имена в воинской части навсегда. Пошлют похоронные вашим родителям, и те будут иметь великий почет от нашей Родины, что сын погиб смертью храбрых в героическом штурме. Это великое дело – выполнить приказ Главнокомандующего Вооруженными Силами товарища Сталина».

Утром снова начался бой. Прозвучала команда: «Короткими перебежками – вперед!» Только успели подняться, как моего командира взвода убило. (Да, надо сказать, что я очень мало описываю о своих сослуживцах, это потому, что знакомых-то почти не было, а всё менялись и менялись.) Вскоре запыхавшийся от бега прибежал связной командира роты и мне принес донесение, в котором говорилось: «Немедленно командовать взводом до особого распоряжения». Хочешь или не хочешь, но пререкаться не будешь: война есть война, бывает дорога минута. Потом появилась команда: «За Родину! За Сталина! Вперед! Ура!» И тогда все ринулись, как звери на добычу; кто кричал «Ура!», кто кричал сквозь слезы «Мама!» На пути попадались в траве убитые, и второпях наступали ногами на них. Остается один «бросок» до фашистов, но огонь всё продолжается, последняя наступает минута дыхания. Вдруг кто-то громко закричал: «Братцы! За Сталина! За Родину! Ура!» Вот тут и я не стерпел, громко-громко закричал: «Мама! Милая мама! Прощай!» И мы уже добегали до того места, где появлялось великое пламя огня из пулеметов противника. (Огонь, конечно, не без конца бил, а временами.)

Тут я увидел на своем теле кровь, тогда я еще больше расстроился и стал кричать с заиканием: «М-м-и-и-л-л-ая м-м-м-а-а-м-а! П-про-о-о-ощай!» Вдруг смотрю: обгоняет меня человек, весь как уголь черный, и бежит напролом – прямо на то место, откуда строчит вражеский пулемет. Вскоре он добежал – и бросился своим телом и закрыл вражеский пулемет. Потом прибежали другие. Но фашисты уже отступили. Оказалось: именно наш, рядовой Мишин, совершил бесстрашный героический подвиг. Надо думать, что и фашисты от такого страха всё побросали и убежали.

Итак, победа в этот день оказалась за нами, и город был взят нашими войсками. Были еще отдельные перестрелки, но такого боя уже не было. Так вот и закончился бой под городом Шяуляй. Конечно, все подробности не опишешь, но поле боя было усеяно трупами. Да, легко лишь только сказать – «город взят нашими войсками».

Меня незначительно ранило в руку. В санчасть я не пошел. Да и не в хвалу сказать, другой бы на моем месте обязательно ушел в тыл: ведь тут какой-то час не побыть на фронте – и то большое дело.

Конечно, Левитан, наверное, передавал по радио, что «после ожесточенных боев наши войска героическим штурмом взяли город Шяуляй, где противник потерял большое количество оружия и живой силы». Так вот и назван этот бой «героическим штурмом под городом Шяуляй».

В эту ночь всех нас стали собирать, как клушка своих цыплят, и наводить точный учет. Но некоторые были неузнаваемые: седые и какие-то страшные. Для нас вполне было понятно, что после таких ужасных боев можно всё ожидать.

В ночное время опять появились политработники, но беседа была уже другая: веселая и ласковая. Кроме того, до всех доводили героический подвиг Мишина, о котором была предложена минута молчания и много добрых слов было высказано. Так же нас порадовали, что передали уже в Москву Главнокомандующему тов. Сталину о штурме нашего города. После чего прибыла кухня и был доставлен хороший обед, или ужин. Кроме того, было много трофеев противника: оружие, боеприпасы и продукты питания, вплоть до «шнапса». Некоторые брали у убитых фляги и что было налито употребляли сами. То есть люди делаются уже какими-то бесстрашными, не обращают внимания на то, что из этой фляги пил немец и как будто оставил специально для русских. Вот как бывает в жизни. Но враги наши погибали по делам, потому что пришли сами на нашу землю. Есть такая поговорка: «Кто с мечом придет к нам, то от меча и погибнет», – так точно получилось в эту войну.

Мне хочется заранее ответить, или разгадать мысли читателей: что, мол, как же всё он остается в живых? Если такие мысли будут возникать, то я бы сказал: да не то что такие мысли у читателя, а даже у меня у самого-то были и остаются такие мысли. К тому же, все случаи и подробности я не описываю, что приходилось видеть в эту войну.


Вручение благодарностей

Жизнь фронтовая продолжалась в обычной обстановке: походы, перестрелки, наступления, отступления и так далее. Как-то на одной лесной опушке устроили нам небольшой привал, куда вскоре прибыла походная наша родная кормилица-кухня. Хорошо нас покормили, а потом устроили торжественную обстановку для вручения благодарностей.

Всех выстроили по своим подразделениям. Был зачитан приказ Главнокомандующего Вооруженными Силами тов. Сталина: «Дорогие солдаты! Сержанты, старшины и офицеры! За ваш смелый и бесстрашный подвиг с фашистской нечестью в героическом штурме под городом Шяуляй я вам объявляю личную благодарность. Я надеялся и впредь надеюсь на вас, дорогие мои воины. Быстрее очищайте нашу любимую Родину! Бейте врага в его собственной берлоге! И. В. Сталин». Вот примерно такие были зачтены слова Сталина. Но как они проходили глубоко в душу солдата, это невозможно передать. После чего стали вручать в письменной форме благодарность каждому в отдельности. Настроение было у всех чрезвычайно бодрое. Хоть мы и заслуживали, может быть, и большего.

Потом среди офицеров пошел разговор: что, мол, это обозначает, что «бейте врага в его собственной берлоге»? Так как речь Сталина была всегда очень разумная и краткая, которую нужно изучать и расшифровывать. Далее нам разъяснили, что означает «бить врага в его берлоге»: оказывается, бить его и в Германии. Тут, конечно, у всех настроение упало, поскольку все ждали, что, мол, дойдем до государственной границы и будет войне конец. Но из его речи мы узнали, что конца-то пока ждать не приходится, путь очень длинный и далек, особенно для матушки-пехоты.

Действительно, умные люди сочиняли песни – например: «…Эх, дороги... Пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян. Знать не можешь доли своей – может, крылья сложишь посреди степей...»* Все эти слова ясно звучат, действительно так всё и было в нашей фронтовой жизни. На каждом километре оставались навсегда лучшие сыновья Родины, о которых где-то кто-то ждал весточки.


*Из песни "Дороги", слова Л.Ошанина, муз. А. Новикова (прим. ред.)


Подготовка к форсированию реки Неман*

Приближается новый необыкновенный страх. Дело в том, что на одном берегу – немцы, а на другом – русские; так вот, получили приказ: нашей части перебраться на сторону противника и принять боевое действие. Да, но как туда перебраться? Каким путем? Оказывается, руководство решило: надо сделать из бревен плоты и плыть прямо в упор к немцам. Но противник сильно укрепился на берегу реки Неман. Нам было невозможно поднять головы, как он уже стрелял. Как же можно плыть на бревнах? Такое действие ведет к явной гибели всех. Разве противник допустит, чтобы перед его носом плыли на бревнах люди? Конечно нет, он ни одного не допустит. Но приказ есть приказ.

Недалеко от берега был лес, и мы его ночами спиливали, обрабатывали и готовили для плотов. Всем на спину шинели было велено пришить белую тряпку, чтобы мы на стороне противника в ночное время различали своих от немцев. Конечно, мы между собой говорим, что окажемся жертвой врагу и он всех нас потопит, такое решение дурное и не обдуманное толком.

Как-то днем я задумал посмотреть на другой берег: то есть что же там за местность и где же расположены укрепления противника? Не успел я и обглядеться, как он уже меня заметил. Тут же слышу выстрел. Я не успел спрятать голову, как пуля уже пробила на мне шапку. Когда я прижался ближе к земле, снял шапку и посмотрел. Да, действительно она была пробита. А по телу пошли мурашки. Ведь на самой тоненькой ниточке, как на паутинке, была моя жизнь, и чуть не пришлось мне погибнуть на берегу Немана.

Но заготовка всё продолжалась для переправы. Подходит положение крайне тяжелое и опасное: ведь надо сохранить оружие и боеприпасы от сырости, а если их обмочишь в воде, то ни единого выстрела не сделаешь. Да, положение действительно дурное. Кто-то из начальства хочет, как видимо, выхвалиться, – а может быть, и действовал на сторону противника?

Всех нас распределили, кто на каком плоту, и через пятнадцать минут нам было велено отправляться в воду. А враги уже заметили наш «шорох» и стали ярко освещать ракетами всю реку. Но командование и на это не обращает внимание. Слышим приказ: «Поднимать бревна – и в воду». К этому только еще надо добавить «…за смертью к противнику». А что скажешь? Да и попробуй только слово сказать – тогда на тебя обрушится вся грязь.

Не успели поднять бревна, как немцы открыли огонь. Но приказ продолжался: «Быстро в воду!» А от вражеских ракет стало так светло, как днем. В это время, и до этого, я часто про себя говорил: «Господи, что же это они думают? Как поступают без головы с нашим братом? Неужели нет другого выхода?» А когда поднимали бревна, я вслух сказал: «Помоги нам, Господи». Подняли назначенные бревна и стали двигаться ближе к воде.

Наверное, не успели пройти и десяти метров, как сзади услышали другую команду: «Стойте! Прекратить! Отставить! Кладите бревна на землю!» Думаем: что же такое случилось? И все лежим возле своих бревен и ждем, что будет дальше.

Впоследствии оказалось, что прибежал связной от дивизии с донесением, что наши войска нашли где-то узкий перешеек и переправились без особых трудностей на другую сторону и укрепились на том берегу. Поэтому и отменили нашу переправу. После чего не только я, и другие вслух произнесли слова: «Слава Богу!» – что Бог избавил нас от явной смерти. Если бы связной немного задержался, то мы бы все потонули в воде. Как видимо, о людях-то мало и думали, вот и поэтому погибло в войну 20 миллионов**. А ближе к концу войны возник другой приказ, более разумный: как можно беречь людей, и после лечения в госпитале направляли только в ту часть, в которой и проходил службу раньше.


*Неман (литов. Нямунас) – река в Литве, впадает в Балтийское море (прим. ред) ** По последним данным, в результате Второй Мировой войны погибло и умерло более 30 миллионов советских людей (прим. ред.)


Новое пополнение

И так я временно был командиром взвода более двух месяцев.

После длительных боев, когда люди по-прежнему ежедневно выбывали из строя, нас осталось очень мало. Снова отвели в тыл для формирования. После этого опять появилась масса незнакомых людей, и прибыл новый командир взвода, который только что из училища и в боях ему еще не приходилось быть. Затем нам была устроена фронтовая баня, где кой-как помылись, перекалили свою одежонку и опять приготовились идти на фронт.

Да, вот теперь и идти-то было страшновато, потому что много настоящих новичков, то есть они ещё в боях не были и не имеют понятия. Несколько дней приходилось их знакомить с фронтовой жизнью: как стрелять, бросать гранаты, идти в наступление на штыковой бой. Нам каждого было видно и ясно, что он тот или другой и какой он фронтовик. Некоторые слушают наши рассказы, а глаза у них уже делаются квадратными, или как бы сказать напуганными. И смотришь на них и про себя думаешь: «Ну такой-то солдат в атаку не пойдет, а в момент убежит, как мой был когда-то пулеметчик Жора, который и разу на фронте не выстрельнул и пропал как в воду». «Ну ничего, – сам себя успокаиваешь, – лучше хоть кто-нибудь, чем совсем никого нет. Потихоньку-потихоньку, так и привыкнут». Изучали пулеметы, автоматы, гранаты, ставили мишени или «чучела», и так каждого в отдельности проверяли и обучали их. Попадались и такие солдаты, которые сразу же отказывались от винтовки, говорили: «Любое дело буду делать, но стрелять не буду. И чего хотите вы со мной делайте и куда хотите меня девайте». Оказалось, они баптистской веры, и поэтому они отказывались. Куда их потом определили – неизвестно, может быть в тыловые службы, а кто-то говорил – вроде в похоронную команду: там действительно стрелять не приходится, а требуется физическая работа.

Итак, с новичками мы познакомились, распределили, кто в каком подразделении. И мне как командиру отделения пришлось переписать своих новичков. Фамилии попадались даже такие: Котлов, Поваров, Крупин, Кашин. Я шутя говорил: «Ну вот, теперь нам будет гораздо легче служить: уже кухню искать не будем. Котел есть, повар есть, крупа и каша. Что еще солдату надо? Была бы каша». После чего все улыбались.

Командиром роты был назначен из числа новых офицеров, пожилого возраста. Таким образом и сформировалась часть, которая готовилась теперь в фронтовые пределы. В нашей роте были и пулеметчики, и автоматчики, а основная часть именовалась – стрелковое подразделение, рода войск пехота.


Оказались в тылу противника

Продвигались всё дальше по территории Латвии-Литвы-Белоруссии. Где были трудные участки фронта – туда и посылали нас, так как наша часть именовалась «гвардейской». А если по делу разобраться, то тут гвардейцев-то осталось очень мало, большинство состоит из новобранцев. Противник бился за каждое малейшее село, без боя не отступал и шага. С нашей стороны требовалась большая напряженная обстановка, чтобы сдвинуть врага и занять его рубежи.

Продвигаться приходилось в большинстве случаев ночами. Как-то наши командиры завели нас в бездорожное место. Шли мы долго и очень тихо, чтобы ни у кого не стукнул котелок в вещевом мешке (был на эту тему строгий разговор). Часто они останавливались, закрывались плащ-палатками и при помощи фонарика разглядывали карту той местности. Всё как будто идем правильно. А впоследствии оказалось, что мы попали в глубокий тыл противника. Как мы прошли их фронтовую линию – совершенно непонятно. Когда подошли вплотную к немцам, которые находились в тылу своих войск, вот тут и произошло необыкновенное явление: немцы напугались нас, а мы их, те и другие отбежали в стороны и стали стрелять. Время было ночное, куда нам отступать – неизвестно. Ну всё же старались отходить в ту сторону, откуда пришли. Дорог никаких не было, кругом сплошные поля и небольшие леса. Стрельба прекратилась из-за того, что мы уже отступили далеко.

Мы основательно сбились с пути и не знали, куда идти. Попался небольшой лес, где нам и велено было отдохнуть. Погода стояла мрачная и дождливая. Так что собирались кучкой и прижимались плотно друг к другу, и так лежали на каких-то бугорках и яминах. А дождь всё сильнее продолжал нас поливать. Спать совсем нам не пришлось, а только ожидали утреннего блеска. Когда наступила утренняя заря, то мы оказались на каком-то кладбище. Положение подходило крайне опасное для нашей жизни: как попасть к своим? Для нас это была проблема. Все строго предупреждены о таком положении. «Все погибнем, но в плен не сдаваться. Что будет, то и будь – значит, такая наша судьба», – говорил командир полка. Мы заблудились, но как прошли фронтовые линии? Это просто ужасно.

Наше командование послало разведку, поскольку дорог нет, куда идти – непонятно. Вернулись разведчики и доложили, что недалеко от нас находится немецкая передовая линия. Наше командование связалось по рации со своими и убедительно просило помощи.

Нас еще раз строго предупредили, чтобы не создалась паника: погибать, то всем вместе. И не дожидаясь полного рассвета, мы двинулись напролом, прямо к противнику – прорвать их оборону и соединиться с русскими. Как только подошли ближе, мы первыми открыли огонь. Вот тут и произошел переполох у немцев: некоторые стреляли в нас, а иные бежали, и сами не знают куда. Вследствие чего нам удалось прорваться через их передовую линию. Но когда они одумались, то открыли огонь. С великим трудом мы добрались до своих и с большими потерями людей. Много осталось убитых и раненых на стороне противника, в том числе и оказался пропавшим наш старшина роты.

Мы долгое время лежали в одном овраге и еле-еле вошли в полное сознание. А к концу дня нам дали отдельный участок фронта. Пришла пора – другие подразделения пошли за ужином, но на нас ужин был не рассчитан.

Вот тут и назначили меня старшиной роты. Как я уже говорил, вся хозяйственная забота находится на старшине, вплоть до бани и смены белья. Конечно, я очень не хотел, но ничего не поделаешь: война есть война, отказываться не будешь. Да и к тому же, вся эта забота и работа мне уже была знакома раньше.


Душевная радость и слезы

На второй день страшного переполоха я, как и другие старшины, обеспечивал своих солдат и офицеров всем необходимым. Брал с собой нескольких солдат за обедом. Вот там, на общей кухне, я и получил письмо от моего отца из рабочего батальона воинской части.

Ну как можно описать эту радость – на фронте получить письмо? Да и от родного отца? Другой такой душевной радости нет и не может быть.

Хотел я его тут же прочесть, но было уже темновато. Положил его в свой грудной кармашек и держал как самое драгоценное сокровище. Я не чувствовал никакой тяжести и усталости, не покидали меня мысли о моем дорогом письме. Письмо от «тяти», так мы в детстве называли своего отца. Тайком от людей я вынимал из кармана это письмо и целовал его, со слезами говорил: «Милый мой тятя, ты меня не забыл и нашел. Ну какая же это будет длинная ночь, дождусь ли я светлого утреннего рассвета, чтобы прочесть твое письмо?» Так оно было дорого для меня – письмо, письмо от тяти.

Пришли на передовую, раздали всем принесенный нами ужин, я выпил еще одну долю и крепко-крепко уснул в своей еще не доделанной землянке.

Спать долго не пришлось: немецкие самолеты без конца сбрасывали бомбы, так что земля большими глыбами заваливала траншеи и работы нам хватило на полную ночь: раскапывать и укреплять свои траншеи.

В момент этой работы оказался рядом со мной наш писарь. Так мы с ним поближе и познакомились. Он оказался человек неплохой; как и все, участвовал в боях, но когда требовалось какое-то писание, или, как говорится, письменная работа иногда требовалась, вот его и заставляли писать ввиду красивого почерка. Так он и славился в роте «писарем». Писарь был несколько старше меня годами, человек был разумный, мог доброе дело внушать людям. Одним словом, по моему он характеру оказался для меня. Звать его было Иван Иваныч Моисеев. Много я ему рассказывал о своей жизни, но не всё, полностью я ему еще не доверялся. Также рассказал о своем драгоценном письме, которое было при мне еще не прочтено. Одним словом, душою я больше всего ждал утреннего рассвета, чтобы прочесть свое письмо. Мой собеседник сопереживал мне, когда узнал о моем письме и что я с нетерпением ожидал утра. И так мы всю ночь провели в дружеской теплой беседе, копая землю своими маленькими лопаточками. Когда, наконец, закончили работу, все разошлись по своим местам.


Неожиданный бой

На блеске утренней зари враг пошел в наступление. Так что наши солдаты не успели проснуться – и вдруг неожиданный бой. Ввиду такой внезапности нам срочно пришлось покинуть свои рубежи, на которых всю ночь работали. Одним словом, кто как успел, все бежали. Но дальше был приказ – задержать врага всеми своими силами.

Великим трудом наших войск передвижение немцев было задержано. Когда всё успокоилось, смотрим – кто-то бежит прямо на наши передовые линии со стороны противника и что-то кричит необычным голосом. Оказалось, это бежал наш писарь. Всем было в диву: почему его немцы отпустили? Но когда он добежал до окопов – тут же упал, не произнес ни единого слова. Когда его стали обследовать, то оказалось, что он истек кровью: фашисты зверски его мучили, вследствие чего вырезали на спине звезду во всю спину и пустили его к своим. Когда он добежал до нашей передовой – и закончилась его жизнь. Так погиб наш ротный писарь от зверской расправы фашистов. Так мне было его жалко – и забыл совсем о своем письме.

И по сей день осталось в памяти: моя красноармейская книжка, где своей рукой заполнял должные графы наш ротный писарь.


Письмо от отца

Свое драгоценное письмо я прочел лишь только на третьи сутки, где говорилось так: «Милый мой сыночек Васенька, я узнал, что ты оказался живой, я от радости обливаюсь своими слезами за твою благополучную жизнь. Сохрани тебя Господи до последних дней войны, для нас будет самая великая радость и счастье в жизни, если мы после войны увидимся с тобой. Я нахожусь в рабочем батальоне в территории Латвии. Милый мой сыночек, я прошу Бога, и ты его не забывай. Господь поможет нам в нашей просьбе. Пиши мне, жду твоего ответа. Целую тебя, твой отец Петр Михайлович». Вот такое было письмо. Правда, мой отец написать его сам не мог, поскольку был совершенно неграмотный, но ему помогал кто-то из его коллег. Не важно, кто писал, а важно то, что оно очень хорошо сосредоточено и осталось в моей памяти навсегда. Может быть, его теплые слова и хранили меня, кто знает?


«Опасно! Минное поле»

Фашистская нечисть продолжала уничтожать не только наши передовые линии, но и тыла. Как-то прибыл связной из штаба полка с донесением, что фашистские самолеты основательно всё разбили в тылах, где и пострадала наша походная кухня и продовольственные склады: «Так что на кухню сегодня и завтра не надейтесь».

Такое для нас донесение – это живая могила. На голодный желудок против немцев не устоять. Но выхода другого нет, близко населения тоже нет. Ну что же можно поделать? В первую очередь это забота для старшины – нужно приобретать солдатскую находчивость, но солдат надо накормить. А как? Где что можно достать? И далеко от фронта уходить не разрешается.

Впереди нас, на нейтральной полосе, имелся сгоревший дом, но других домов вблизи не было. (Такая особенность сельских построек в Латвии-Литве: пока земля одного хозяина не кончится, других домов нет, а потом строится другой хозяин, и так далее.) Так вот, в этом сгоревшем строении ходят куры, на вечернее время они залетали на яблони в порядке ночлега. Долго нас соблазняли эти куры, но взять их было невозможно: как я уже сказал, этот дом находился именно на нейтральной полосе, то есть между нашим фронтом и немецким, притом несколько ближе к немцам. Местность была такая: наш фронт находился немного на возвышенности, а сгоревший дом и немецкая оборона были незначительно в низине.

Кому-кому, а забота старшине – как накормить солдат? Да и сам от курятинки не отказался бы. Но никто почему-то не рискует. Так вот, я и решил. Взял вещевой мешок, конечно и автомат тоже, перекрестился и говорю: «Ну, помоги мне, Господи, ведь не для себя иду, а ради других». Своих солдат строго предупредил, чтобы они зорко следили за мной: кто его знает, что у немцев в голове, они могут меня живьем забрать. А что такое, если попадешь к ним в руки? Можно ждать только мучительную смерть.

Опосле думаешь про себя и самому в диву: откуда у меня появлялось такое мужество? Деревенский мальчишка… Разве захотел бы кто-то так рисковать своей жизнью? Да и притом добровольно?

И так я пробирался ползком к тому сгоревшему дому. Но основное дело в том, что немцы в это время в меня почему-то не стреляли, я полз спокойно до самого места назначения. Время было на заходе солнца. Я в полусогнутом виде уже находился на территории этого дома. Как видимо, попала большого диаметра бомба прямо в дом. Последствия были страшные. Всё имущество было разбросано на все стороны. Мужская голова пожилого человека валялась в стороне от тела, в другой стороне лежала убитая женщина. Конечно, обстановка тяжелая. А я пришел за курами для солдат, разглядывать особо-то не приходится – нужно поймать кур и доставить их к своим.

На сторону противника без конца оглядываюсь. Для меня морально создается ужасная обстановка, а именно: сколько русских войск, да и неподалеку немецкие войска – почему никто не смог рисковать? В чем же дело? И к тому же – почему не стреляют немцы? В чем же дело? Да и зачем мне больше всех надо? Притом, никто меня не посылал.

Но как бы ни было странно и страшно, а надо быстро выполнять свое задуманное дело. И так я стал ловить и укладывать кур в свой вещевой мешок. Некоторые перелетали с одной яблони на другую, так что их ловить было не совсем просто, а требовалась ловкость и быстрота. Сколько я наловил, не знаю, но вещевой мешок еле-еле завязал. Взял мешок с курами и пошел по двору. Во дворе был колодец, по обычаю людскому заглянул в него. И пошел, так же в полусогнутом положении, по направлению к своим.

Только я вышел со двора, как тут же заработал немецкий пулемет по мне. Я упал и лежал не шевелясь. Как только они прекращают стрелять, тогда я стараюсь ползти. Надо признаться, что в своей душе я каялся несколько раз: «Зачем пошел?» Положение было ужасное, пули со свистом пролетали мимо меня. Я продолжал ползти. От своей усталости я задыхался и обливался потом. Мешок с добычей волоком передвигал, перебирал то в ту, то в другую руку, а иногда клал его на себя.

Но немцы так стали строчить, что невозможно было и шелохнуться. Лежу и от страха почти не дышу. Земля была, как видимо, недавно вспахана, еще мягкая. Потом ощущаю что-то необычное подо мною – жесткое, как камень. Когда хорошо посмотрел, то оказалось: это была закопанная противотанковая мина. Вот тогда я почти потерял сознание. Но, видимо, я для нее был легкий, и она не взорвалась. Как можно быстрее стал уползать с того места. По телу бил «холодный мороз», и, наверное, была «гусиная кожа» от страха. И так я полз под пулеметным огнем до самой передовой линии. Полз я, наверное, полкилометра, но казалось, как будто много километров. И враг до последней минуты пытался уничтожить меня, пока я не свалился в свои траншеи.

Наши солдаты стали снимать с меня одежду и готовили бинты для перевязки ран. Я, когда отдышался, и говорю: «Что вы хотите? Зачем вы снимаете шинель?» Они говорят: «Ведь ты ранен, но от страха не чувствуешь. Ты же весь в крови. Раздевайся быстрее». Тогда я посмотрел на свои руки и ужаснулся, что действительно был весь в крови, но боли не чувствовал. Тогда все стали искать – откуда же кровь? И где же мое ранение? Ранение так и не нашлось. Оказалось, что это кровь-то была не моя, а куриная. Тогда все стали улыбаться и удивляться, что я остался невредим. А что касается кур, то они все были избитые.

Буквально тут же организовали – отослали в тыл отдельных солдат для приготовления обеда. Через несколько минут пронеслась волна по фронтовой линии, что старшина первой стрелковой роты совершил подвиг в деле приготовления пищи для солдат, под страшным пулеметным огнем противника, и вследствие чего оказался жив и невредим, – вот это забота о солдатах.

После моего похода, на другой день, еще один старшина последовал моему примеру. Но когда и как он продвигался, я не видел. Только услышал через наших сослуживцев печальную весть: тот старшина подорвался на мине возле самого колодца. После такого печального случая наше командование послало в разведку минеров с приборами, которые доложили, что весь этот участок заминирован противником, особенно где был сгоревший дом. После чего еще больше все удивились и спрашивали меня: «Как это ты не подорвался?» А иные говорили: «Ну, ты, браток, действительно «в рубашке», наверное, родился? Как это ты смог и набрал такой смелости?» А я им отвечаю: «Да так вот просто, захотел солдат накормить. А кто его знал, что там сплошные мины?» – «Разве ты не видел – маленькие дощечки, по ладони величиной, лежат на поверх земли? Эти дощечки прикреплены к головке мины тоненькой проволочкой, достаточно ее задеть ногой, как тут же мина взрывается». А я действительно не знал, но видел много таких дощечек. Вот тогда еще раз пошли «мурашки» по телу, что действительно я рисковал. Меня спрашивают: «А ты видел там колодец?» Я говорю: «Не только видел, а и заглядывал в него». – «Так ведь тут больше десятка мин уложено. Как же это ты мог? Это вообще невозможно – чтобы побывать там, даже и заглянуть в колодец… Страшное дело, уму непостижимо – как можно остаться в живых?» – рассуждали между собою разведчики минного поля. Я говорю: «Вот теперь мне понятно, почему немцы не стреляли в меня, когда я пробирался туда: они смотрели и ждали, когда я подорвусь». Таким путем, в диву-то не только нашим, а и немцам. Да и притом еще как палили из пулемета, когда я уходил ползком оттуда.

Долго еще все наши говорили: «Как он мог остаться в живых – непонятно. Даже хотя бы и знал – и то невозможно не задеть хоть одну дощечку. Просто он спасся каким-то великим чудом». И в порядке шутки спрашивали меня: «Ну а ты хоть курятинки-то попробовал ли?» – «Солдаты приготовили три ведра куриного супа, так что всем хватило, и мяса по кусочку. Ели и говорили: «Вот так-так, старшина проявил свою заботу». Ведь надо подумать, что более недели нам вареного обеда не было, а только сухой паек, а тут такой был обед прекрасный, даже редкостный.

Когда ходили за сухим пайком, то многие меня спрашивали: «Это ты ходил на минное поле за курами?» Я отвечаю: «Да». И все смотрят на меня с таким удивлением – как говорится, глаза у некоторых были квадратные от удивления. А мне уже стало всё это противно слышать, и говорю: «Да хватит вам про это говорить. Ну ходил, ходил, ну и что же такого. Зато все ели и благодарили. Так что надо делать доброе дело как можно больше».

Вскоре появились указатели с надписью: «Опасно! Минное поле».


К читателям

Продолжаю описывать свою фронтовую жизнь. Думаю, да и желаю, что у читателей в большинстве случаев возникнет любовь и преданность к нашей любимой Родине через мои рассказы и уважение к тем, кто упорно, не щадя своей жизни отстаивали нашу независимость.

Читать любую книгу надо, имея глубокую сосредоточенность и душевные размышления. А иные читают так просто, или другими словами сказать, читают «бегло», – такие читатели не успевают размышлять и не придают особых чувств к тем словам, которыми душевно, а может быть, даже и со слезами на глазах, описывались иные рассказы. К примеру, есть такой рассказ «Максимушка»! Выручай!» Ведь этот рассказ не артистический, которые нам показывают по телевидению, он настоящий, натуральный, и пишет его тот, кто сам непосредственно участвовал во фронтовых действиях.

Конечно, в народе говорится: читать нужно быстро. Но не у всякого способно быстро укладываться в голове. (К примеру, можно часто откусывать и глотать какую-то пищу, но успеешь ли ее тщательно прожевать? А непрожеванная пища хорошего мало приносит.) И к тому же, читать нужно очень внимательно. Прочесть рассказ – а может, остановиться и подумать: как всё же люди страдали во время войны, как каждый день, каждую минуту были в ожидании своей смерти.

Вернемся опять к рассказу «Максимушка»! Выручай!» Как это было произнесено – совершенно машинально, когда шла на тебя самая суровая смерть. Нетрудно представить, в тот именно момент какое было лицо, какая была нервозность. К тому же, какая была обида в душе – что наши отступили и оставили одного. Почти детское, пухленькое лицо – и как оно было искажено от явного ужаса и страха, через потёки слез по грязному лицу. И в это время в самой близости от человека рвались вражеские снаряды, гранаты, мины. Действительно, другой надежды на спасение не было, кроме как на пулемет. И ни один артист не сможет так скопировать этот случай, потому что у него всё это будут не натуральные, не настоящие действия. Да и не то что именно этот рассказ, а и вся фронтовая, в том числе пленная, жизнь.

Нередко бывает так, что смотрят на тебя как бы с удивлением: «О! Какой ты седой! И к тому же еще глуховатый. И нервный какой – тебе и сказать-то ничего нельзя!» А я бы сказал: «Да и не этому надо удивляться, а надо удивляться тому, как он после такой ужасной жизненной обстановки еще живой? Вот этому действительно надо удивляться».


«Находка»

Год был 1944. Как-то нашей части надлежало отойти от передовых линий для формирования, поскольку нас с каждым днем становилось меньше, чем должно быть в действующей части. После формирования часть именовали «3-й гвардейской дивизией».

Территория Белоруссии почти вся была освобождена от фашистских захватчиков, но отдельные немецкие подразделения заплутались в лесах Белоруссии. Кто их знает, а может быть, они специально остались в лесах, ожидая ослабления наших войск. И дело было еще в том, что они грабили мирное население, уводили скот из деревень для своего пропитания. А что касается белорусских лесов, то по их величине, наверное, подобных лесов больше и нет.

Так вот, нашей части выпала такая честь: вылавливать отдельные немецкие группировки. И все эти большие километры мы продвигались лишь только пешеходным порядком. По обычаю солдатской жизни, ночлеги устраивали при раскрытых палатках и с усиленной самоохраной. Конечно, была своя походная кухня.

Как-то прибыли на опушку леса, растянули палатки. По разрешению командира, те, которые были свободные от постовой службы, стали интересоваться природой: вокруг высокие деревья, трава различная и так далее. А главное то, что мы уже ходим в полный рост и никто в нас не стреляет – вот именно это для нас было не обычной службой.

Когда мы углубились в гущу леса, то вдруг увидели цыганский табор, где были палатки, имелся костер и стояли большие конные повозки, лошади находились в стороне, но почему-то никого из людей не было видно. Быстро побежали с докладом к своему командованию. Тут же организованным порядком пошли расследовать: что же там, мол, за цыгане? Когда подошли поближе, то оказалось: это не цыгане, а какое-то немецкое подразделение. Приказ был – окружить их, чтобы они не разбежались. И так вот мы тихо к ним подкрадывались. Какая там сила, нам было неизвестно, но надо ожидать, что они могут открыть по нам огонь. А людей наших надо беречь, дело шло опасное, погибать никому так даром не хочется, тем более в таких непроходимых глухих лесах. Оказалось, что и у немцев была установлена охрана. Когда мы стали подходить ближе, то их часовой заметил и закричал дурным голосом с целью тревоги. Нам ожидать и тянуть время было нельзя, так как противник сейчас будет стрелять и всех нас уложит. Тогда мы все со всех сторон с криком «Ура!» бросились в их расположение. Некоторые из нас кричали: «Хенде хох, шкуры немецкие!» Слово «Хенде хох!» обозначает по-немецки «Руки вверх!» Те из фашистов, которые стали сопротивляться и вести огонь, оказались убитыми, а остальных всех мы забрали в плен.

В первую очередь заставили их собрать палатки и погрузить вещи на повозки. Фашистов оказалось что-то около трех десятков, немного было лошадей, и были коровы, которых они отняли у населения. И так вот мы стали выбираться из лесных пределов Белоруссии. Для фашистов был строгий режим конвоя. Конечно, они нас и не ожидали, поскольку уже длительное время там спокойно проживали. Всё для них произошло врасплох, они и не успели как следует схватиться за оружие. Вид у пленных фашистов был мрачный, шли с опущенными головами. Как только их станут чего-нибудь спрашивать, они сразу начинают хаять своего Гитлера – так говорили: «Гитлер нихт гуд». (Это значит – «нехороший».) «А Шталин гуд». (Это значит – «Сталин хороший».) Конечно, подхалимничали, чтобы их не убили, нам их политика давно понятна.

Прибыли до расположения нашей военной части. Командир полка очень удивился: ведь нас-то было всего тринадцать человек, – говорит с таким удовольствием: «Да, да, да. Вот это-то находка!»


«Бурёнушка нашлась!»

Когда мы выбирались с теми немцами из леса, на пути нам встретилось какое-то село. Жители выбегли смотреть. Да тут сразу-то и не понять, а потом стало до них доходить, что немцы в плену у русских. И тут вскоре произошло такое. Одна старушка как закричит: «Ей! Ей! Погодьте! Погодьте! Ведь это моя Бурёнушка-то!» Обняла свою Бурёнушку и со слезами кричит: «Ой! Бурёнушка нашлась! Бурёнушка нашлась!» Наши остановились, стали ее спрашивать – как корова-то пропала? Вот тут и жители все рассказали, как те немцы их грабили. Тогда наш командир старушку спрашивает: «А ты узнаешь из немцев, кто именно уводил твою корову?» Она говорит: «Як же не узнать», – и пошла смотреть немцев. Только подошла – сразу узнала, который увел ее корову, и кричит: «Вот, вот, тоточки самый вин потянул мою Бурёнушку». Тогда командир говорит: «А ну! Бей его по харе!» А она смотрит на командира: «Да як же я его ударю? Вин меня убьет». А командир обратно полушутя говорит: «Ну тогда и корову тебе не отдадим». Тогда эта старуха как курица налетела и давай этого немца бить – да всё по «харе» и с приговором: «Вот тебе за мою Бурёнушку! Вот тебе так, вот тебе!» Тут получилось целое зрелище, толпа людей и общий смех. Но немец только головой крутил и что-то про себя ворчал. После чего отдали старушке корову, и она с такой радостью повела свою Бурёнушку домой. Кто ей попадался навстречу, она всем кричала на всю улицу: «Бурёнушка нашлась! Бурёнушка нашлась! Нашлась! Нашлась!» Надо думать, что действительно какая была радость у этой гражданки, что она с помощью русских войск нашла свою драгоценную пропажу, и у нее на всю жизнь осталось в памяти – ненависть к фашистам и любовь к русским солдатам. Да, там, где проходила война, люди знают горе и страдание от малого и до старого человека.


«Вперёд на запад!»

В белорусских лесах мы были недолго, но кроме описанного случая, нам приходилось еще несколько группировок вылавливать. Всех найденных немцев отправляли в глубокий тыл другими подразделениями.

Вскоре мы распростились с лесами, и дорога наша была вперед на запад, ближе к фронту.

И вот теперь снова начинается душевное волнение: война, война еще не закончена, опять наш путь на фронт – туда, где без конца грохочет артиллерия, рвутся снаряды, от взрывов земля подымается в воздух, слышны стоны раненых и кругом видны поля, усеянные трупами людей. А может, и мы окажемся в таком несчастном случае. Настроение было поникшее не только у меня, а и у всех.

На путях нам встречались рабочие батальоны, которые ремонтировали разбитые дороги и мосты. Да как же можно не вспоминать о том, что мой отец тоже находится в рабочем батальоне! В голове только одни мысли: как бы мне его увидать? А ведь, может быть, наша встреча была бы последней – кто знает. Разве можешь гарантировать, что тебя не убьют? Конечно, нет. И так я всё бегал от одних к другим и спрашивал: «Нет ли у вас такого-то?» А некоторые меня переспрашивали: «А кто он будет тебе?» – «Да он же отец мой, Петр Михайлович, он мне писал, что находится в рабочем батальоне. Ой, как мне хотелось с ним повидаться. Ведь мы идем на фронт». – «А ты давно уже из дома-то?» – «Да я из дома ушел в кадровую службу еще до войны, в 1940 году». После такого разговора все другие пожилые солдаты из числа рабочих подходили, обступали меня, кто что спрашивает, а кто и угощает куревом. «Ну ладно, братцы, мне нет время. А за курево спасибо, я еще не научился». И в порядке шутки говорю: «А то мать увидит – ругать будет». А они обратно ко мне с вопросами: «Так это как же ты жив-то остался? Наверное, был ранен?» А я им уже на ходу отвечаю: «Дважды был ранен, а вот пока еще жив». Кто-то из них громко крикнул: «Ну, сохрани тебя Господь! До конца войны!» На такое пожелание нельзя не ответить. Я им еще громче кричу: «Большое вам спасибо, братцы! И вам желаю того же! Прощайте!» Я уже далеко убежал от них, а они всё стоят и смотрят вслед меня.

Так я и бегал от одного рабочего батальона к другому. Правда, безрезультатно. А всё же остался очень довольный: ведь солдаты мне от души пожелали такой доброй Божьей милости.


На поле боя

Всю территорию Латвии и Литвы мы прошли пешеходным порядком. Направлялись к передовым линиям на территории Эстонии. Стали слышны взрывы снарядов, бомб и часто летающие самолеты противника. Навстречу по дороге нам попадались наши родные грузовики: медленно они поднимались и опускались по бугристым местам вблизи разбитых дорог, так как были загруженные ранеными нашими братьями. А иные машины были укрыты брезентом: следовали к братским могилам.

Так мы и шли – ближе туда, где рвутся снаряды. Вид наш был мрачный, унылый, ни у кого не увидишь на лице хотя бы маленькой улыбки. Шли на явную смерть, ради освобождения нашей Родины.

Фашистские самолеты летали в наш тыл и всё, что видели, уничтожали. Вскоре они заметили нас и открыли огонь: чтобы не допустить нас до передовых линий. Тут наши командиры дали команду: «Врассыпную! Ложись!» Мы все в разные стороны разбежались и кто где мог легли на землю, выбирая всякие лощинки, канавки, и пытались стрелять в самолеты. Через некоторое время появились ужасные стоны, крики раненых солдат. Последствия оказались страшные: несколько человек раненых и убитых, а иные были завалены землей.

Весь день мы находились в разбросе по полю, лишь только ближе к ночи собрались в одном месте. В первую очередь наводили учет о наличии. Потом с великим трудом отыскали нашу походную кухню, которая оказалась в одном овраге и невредимая. Что было приготовлено – поужинали, и опять путь держали ближе к фронту. И так всю эту ночь мы находились в походе.

Была холодная пора, часто моросил мелкий дождь. У кого были сохранены плащ-палатки – они могли укрыться от дождя, а некоторые солдаты растеряли их во время бомбежки.

С каждым часом нашего похода все ближе были слышны взрывы и выстрелы орудий. Багровое небо все ближе приближалось к нам. Настроение было – без слов понятно: шли как на самый страшный суд, где нас ждет мучительная смерть. Что нам даст эстонская земля? А, может быть, она нас и укроет навсегда?


Помогла «Катюша»!

Наша 3-я стрелковая гвардейская краснознаменная ордена Суворова дивизия прибыла на передовые рубежи. Немного пришлось познакомиться с участниками этого фронта. Они говорили: ночью еще можно малость терпеть, а что касается днем, то совершенно невозможно. Оказывается, на этом фронте расположена власовская армия, крупного врага нашей Родины.

Не успели обглядеться и познакомиться с местностью, как со стороны противника открылся ураганный огонь. Каждый летящий с воем снаряд ожидается прямо в тебя. Через некоторое время противник поднялся и пошел в наступление. Наше командование увидело и дало команду: «Подготовиться к контратаке! Встать – и навстречу к врагу! Быстрым ходом в штыковую!» Встали и пошли навстречу врагу быстрыми перебежками. Опять нам предстоял страшный бой.

Но тут нам помогла наша милая «Катюша»! Слышим: появился знакомый шум. По немецкой пехоте полетела масса снарядов. Мы залегли и ждали следующую команду. Затем прозвучало: «Вперед!» – и мы почти без боя заняли фашистские рубежи. Первой прибыла именно наша дивизия. Но дальше продвигаться было нельзя: там была вторая линия обороны противника.

На новых рубежах мы хорошо подкрепились немецкими продуктами: хлеба с маслом было сколько хочешь, кроме того – шоколад, мармелад. Вдоволь было и «шнапса»: убитых немцев было очень много, и у каждого на ремне находилась фляга с вином. Но что касается страха и ужаса, то даже их «шнапс» покрыть не мог. В голове бесконечные мысли: вот сегодня они лежат, а завтра, может быть, в таком же положении окажемся и мы.

Противник стал бить как по передовой линии, так и по тылам: как видимо, искал снарядами нашу «Катюшу». Но ее было трудно засечь, поскольку она после каждого выстрела меняла свою позицию. Противник после чего основательно озверел. Всеми ночами были слышны его действия, машинный гул, конный топот и разговор немцев. А самолеты налетали на нашу территорию и сбрасывали массу отпечатанных листовок, в том числе под заголовком «Призыв генерала Власова», где говорилось: «Все бои и боевые действия ваши бесполезны! Помните! И подумайте о своей жизни! Вас приглашает ваш генерал Власов, чтобы вы немедленно присоединились к его армии, и этим самым спасете свою жизнь, и быстро закончим военные действия». После этого наши политработники вели массовую разъяснительную работу среди солдат и офицеров; листовки читать было запрещено. Особенно было недоверие к тем, кто был на оккупированной территории, и к тем, кто был в плену. Меня, как бывшего пленного, основательно губило это недоверие и неласковое отношение к нам. Но что же можно сказать? Лишь только подумать и проглотить эту горькую обиду. Да, из-за кого-то ты находишься в плохом счету. Как бы ты усердно ни воевал, но доброго отношения к тебе нет. Такая политика отвращала людей от нас и нас от людей. Можно – и нужно – было это делать в каком-то секрете, чтобы не огорчать или морально не убивать тех, кто находился когда-то в плену. Может быть, он тысячу раз искупил не словом, а делом и даже кровью ту «невинную вину». Конечно, были люди человечные, как наш командир Новиков, но таких людей было очень мало, большинство встречались «головотяпы».


Очередные чудеса

Наступали осенне-зимние холода 1944 года. Наши солдаты находились в летней форме, а организованным порядком переодеть в зимнюю форму было почти невозможно, так как противник пытался занять свои прежние рубежи и вел обстрел даже ночью.

Да, кому-кому, а забота вся ложится на старшину роты: как-то надо переодеть солдат в зимнюю одежду. Но как? Враг постоянно наблюдает за нашими окопами. В дневное время солдаты одевали на штык каску и немного показывали ее из окопа, как тут же летят пули. У противника появилось большое количество снайперов, которые могли попадать в цель с первого выстрела.

Ночью мы ходили за обедом в тыл, где была расположена походная кухня. Почти за всякий раз одного человека теряли. Если возьмешь четырех человек из числа солдат, то приходили с обедом уже трое. Так что положение было крайне тяжелое на этом фронте. К тому же, стали появляться заморозки. А бедный солдат – он проводит время днями и ночами в окопах.

Наши политруки и комиссары являлись иногда на передовую линию и каждый раз упрекали старшину: что, мол, «ты думаешь? Подходят морозы. А солдаты в летней форме? Да и к тому же ты, кажется, был в плену?» Как я уже говорил, что доверия нет, а смотрят как на чужого. Да, говорят, что пулеметные и минометные роты уже перешли на зимнюю форму – а ведь у них по десятку человек, а в нашей стрелковой роте 60 человек. Но что касается какой-то помощи, хотя бы совета, то ни от кого ты и не услышишь. Как хочешь, так и делай.

Почти всеми ночами спать не приходилось, мысли только о том, как получить зимнюю форму и переодеть солдат. Трудно всё это укладывалось в голове. Вещевые склады находились от передовой более десяти километров. Взять с собою солдат, хотя бы человек пять? Но если кто-то окажется убитым, то обратно целое нарекание: дескать, как это не смог их сберечь и т. д. Политработники хорошо способные на язык, а что касается трудностей, то они уже всегда в стороне, да и на передовых линиях они являлись в гостинку лишь только ночами. К тому же, поднастроили солдат – мол, «ваш старшина мало заботится о вас и до сих пор не смог переодеть в зимнюю форму». А ведь старшина тоже в таких же условиях, так же он вместе со всеми находится на фронтовой линии. Так когда же ему заниматься вопросами по части замены одежды? Командир роты был тоже настоящий «идиот»: бывало, дает солдат и выговаривает, чтобы все они были в сохранности.

Сходил на те склады, где выдают зимнюю одежду, проконсультировался. Оказывается, что и в тот же день надо сдать старую одежду. Так что положение оказывалось еще труднее. Неоднократно вспоминал бывшего своего командира Новикова: да, действительно был человечный, с таким командиром всё можно было сделать и вовремя.

Пошел к командиру роты со своим докладом о замене одежды, говорю ему: «Надо мне взять человек пять солдат. Таким путем, мы и заменим одежду, хотя бы в дня два». А он смотрит своим напуганным взглядом и говорит: «Это пять человек снять с передовой линии? Это же невозможно». Тогда я ему говорю: «А как быть? Одному мне таскать? Это тоже невозможно». И стал он мне так вяло говорить: «Надо было давно уже заменить, а ты всё еще собираешься». Так что совета доброго и помощи я от этого идиота совершенно не получил. Вышел из его блиндажа и долго сидел в траншее со своим размышлением: что же мне делать? Если бы было близко, то я бы как-нибудь вязанками таскал один, а если и убьет меня, то за меня и некому отвечать.

Да, читатель, наверное, думает: «Где же и какие чудеса? Подумаешь, заменить солдатам одежду». В народе есть такая поговорка: «Подобное скажешь подобному, он поверит. А подобное скажешь неподобному, то ему всё это покажется смешно и неправда». Как я уже говорил, на фронте положение было очень тяжелое, везде можно было ожидать выстрелы снайперов.

Сколько бы я ни думал, но положительного ничего придумать не смог. И так вот, помолился Богу и пошел по направлению к складам. Где мы находились, местность была такая. Позади нашей обороны – незначительная отлогая долина, а потом высокая насыпь, где проходила железная дорога. Самое страшное место – вот именно эта насыпь, потому что она хорошо была видна немцам. А когда переползешь железную дорогу, то там можно было ходить в полный рост. Только я стал подниматься на высокое место – сразу заработал пулемет противника именно по мне. Быстрым ходом перебрался через это опасное место и пошел дальше.

На моем пути попался какой-то небольшой поселок, где я и увидел бродячую лошадь. Тут же у меня появились мысли: как бы с помощью этой лошади выполнить мое задуманное дело? Так вот и решил. Тихонько подманил лошадь и повел ее к домам. Но дома все пустовали, ни одного жителя мне видеть не пришлось. Я нашел старую, почти чуть живую телегу и по своей деревенской сноровке запряг лошадь. А вместо вожжей приспособил оборванные валяющиеся на земле электрические провода. И так, как в сказке, поехал на своей уж лошади.

Когда прибыл на склад, сразу же пошел искать заведующего складом. Быстро его нашел и доложил, что прибыл получить зимнюю одежду. А он человек был уже в годах, посмотрел на меня и на мою лошадь и говорит: «И так ты думаешь получить на всю роту? Да еще положить на такую клячу? Да у тебя и запряжка-то какая? И к тому же ты совершенно один. Как же ты сможешь довезти до фронта? Ты подумай хорошенько? Ты всё можешь растерять, а потом за это получишь штрафную роту. Как это вы додумались со своим командиром? Приехать одному и без вооруженных солдат?» Долго я его упрашивал, и потом он всё-таки решил мне отпустить. Конечно, завскладом был вполне прав: ведь у меня получился воз-то – как соломы, очень большой. Надо уложить: 60 штук теплых фуфаек, 60 штук ватных брюк, 60 пар теплого белья, 60 пар теплых портянок, 60 пар рукавиц, 60 штук шапок-ушанок, даже несколько пар валенок (чтобы кто стоит на постах их надевали). Таким путем, действительно, воз мой оказался очень громоздкий. Посмотрел завскладом и говорит: «Ну вот, теперь посмотри сам: как же ты такой воз довезешь до фронта? Да и дорога, надо сказать, не ближняя, кто тебя знает, что с тобой случится? Давай, разгружай обратно». Тут я его снова стал упрашивать, а про себя думаю: «Действительно, он прав, да и телега-то очень плохая, и увязать воз нечем». И так он с меня потребовал отдельную расписку, кроме ведомости, и сказал мне: «Ну, езжай, с Богом». А я ему в ответ говорю: «Вот за это-то вам большое спасибо, за ваше доброе слово».

Нашел я еще кой-какой проволоки, увязал хорошенько свой возок (вспоминая, как в детстве мы с тятей возили солому, снопы – видел я, как он увязывает). Уселся я на самую середину воза и сказал: «Помоги мне, Господи, еще раз, чтобы всё было благополучно».

Лошаденка моя оказалась быстрая, хоть и незавидная на внешний вид. Всю дорогу я думал: как мне переехать ту самую насыпь, где проходит железная дорога? Переехать ее, конечно, невозможно, даже и думать напрасно не стоит. Но как же быть? Привязать лошадь в удобном месте, а самому пойти добраться до своих, взять несколько солдат и как-то всю одежду перебазировать ближе к фронту? А если кого-нибудь из солдат убьет? То командир роты меня «съест». Да и пока я хожу, могут мой воз вместе с лошадью украсть. Тогда действительно мне будет штрафная рота, а может, и хуже. А кто знает, какое положение на фронте? Вдруг противник пойдет в наступление, а наши не устоят и будут отступать? Куда мне тогда деваться со своим возом?

Доехал до самой насыпи и остановился. Долго я мечтал и обдумывал, как быть. Рядом никого нет, чтобы передать о моем прибытии. И время не ждет, ведь надо старую одежду отправить на склады.

Последнее мое решение – перекрестился сам, перекрестил свой воз с лошадью и попросил Бога: «Господи, помоги мне, пожалуйста, сделать доброе дело для солдат». Потом погладил свою незнакомую лошаденку и поехал по шоссейной дороге, которая тянулась через железную дорогу, или же, как я уже говорил, через высокую насыпь. Чем ближе подъезжал к железной дороге, тем больше холодело во мне сердце от волнения, ведь такое дело вело на явную смерть. И думал обо всем этом я, ругая своего командира роты за его бесчеловечность к людям, и вспоминал своих бывших командиров – Новикова и Волкова: они никогда бы не позволили, чтобы так рисковать на явную смерть, с таким-то возом и одному.

Но думать было уже некогда. Появляюсь на вершину этой насыпи. Вот теперь-то уж мое сердце, кажется, остановилось: смогу ли управлять лошадью? И смогу ли произнести голос на лошадь, чтобы она как бы сознательно быстрее бежала?

Еще раз хочу обратить особое внимание: каску на штыке мы порой показывали из окопов – тут же масса пуль. А мне появиться на такое высокое место с большим возом? Как же это может быть, чтобы после такого случая остаться в живности?

Только я появился на линии, тут же противник открыл пулеметный огонь. Сколько было силы, я кричал на свою лошадь и ударял ее длинной хворостиной. Фашистские пули со свистом пролетают мимо меня. Лошадь моя бежала как заяц, галопом, как бы чувствовала такую опасность. Но разве от пули можно убежать? Вот-вот, думаю, упадет моя лошадь или же попадет пуля в меня – ведь такая большая мишень бежит по дороге!

Но вскоре появилась низменная лощина, и хоть она была и бездорожная, быстро я свернул туда, где для нас было уже безопасно. Спрыгнул я со своего воза и прямо к лошади – посмотреть, нет ли на ней ранений. Вот, дорогой читатель, оказалось, что ни я и ни лошадь моя не имели ни малейшего ранения. Разве это не чудеса? Вот поэтому-то я и назвал этот рассказ «Очередные чудеса». Почему именно «очередные»? Да потому, что подобных чудес было неоднократно.

Думаю, и не ошибаюсь, что противник стрелял с целью уничтожить, но не для лишь страха – вряд ли он будет стрелять по верху или по сторонам, конечно нет.

Оставил свой возок вместе с лошадью, а сам пошел по этой долине ближе к своим. Тут же организовал замену одежды: по два-три человека прибегали в полусогнутом виде, а где требовалось и ползком. Вот таким путем и удалось заменить на зимнюю форму.

Обратный путь я не буду описывать так же подробно, поскольку положение было точно такое же, так же противник сильно стрелял, но обстоятельства были несколько хуже, поскольку надо было уже подыматься в гору по той дороге. И опять остались невредимы и я, и моя лошадь.

Да, действительно, это были настоящие чудеса.

К концу дня прибыл на склад для сдачи старого обмундирования. Завскладом увидел меня – и бежит как напуганный, спрашивает: «Ну, как дела? Да неужели ты и в самом деле заменил? Да как это ты смог? И немец не заметил тебя с таким возом?» Тут я ему всё подробно рассказал. А он стоял передо мной и взмахивал руками. Мне стало смешно на него смотреть: он, как ворона крыльями, машет, глаза какие-то были странные, лицо сделалось какое-то глупое. И несколько раз он всё повторял: «Неужели тебе и никто не помог? А как же командир роты?» – «Самого-то я его не видел, а приходил за зимней одеждой его адъютант». – «Ну, он тебя к награде представит за такое большое дело. Да еще ведь ты рисковал своей жизнью, дважды притом, туда и обратно. Это просто небывалый случай. Ты, наверное, «в рубашке родился»? Ничего тебе твоя мать не говорила?» Я говорю: «Вроде нет. Да у меня много было подобных случаев. Никаких наград не получал, и за это не жду. Надо сказать, что я наград-то очень много получал, только от Бога. Вот и сегодня – две награды сразу получил. Только мы их как-то не ценим и быстро забываем, а ведь это самая большая награда – остаться живым». Мой собеседник говорит: «Это-то, конечно, правильно. Но всё же он тебя, твой командир, так не оставит».

Вот так мы и закончили наш разговор с завскладом. Он снова мне пожелал доброго пути. А я поблагодарил его за человеческое отношение ко мне и поехал на своей «кляче» ближе к фронту.

Добрался до той деревни, выпряг свою лошаденку. Хоть и жалко мне ее стало оставлять, но ничего не поделаешь. Погладил ее и говорю: «Ну, оставайся, с Богом, а я пойду к своим». Так мы с ней и распростились.

Пошел я уже не по той дороге, а перебрался через железнодорожную насыпь по бездорожной местности и быстро добрался до нашей передовой линии. Все солдаты были переодеты и ждали меня идти за ужином. А я в первую очередь пошел к командиру роты с донесением, что, мол, все солдаты переодеты и старая одежда сдана на склад. А командир сидит и смотрит на меня, как ни в чем не бывало, и говорит: «Дак это ты целый день занимался этим вопросом? Уж очень долго». От такого разговора командира у меня в горле появилась какая-то слюна, которую не могу ни проглотить и ни выплюнуть. Так мне было горько и обидно, что хотелось расплакаться от обиды, но сколько было сил старался сдержаться. И вот я стоял и всё смотрел на него – думал, что он что-то еще мне скажет, или хотя бы спросил: «А как ты привез? На чем? Где ты оставлял свой воз?» Но он об этом ни одного слова не спросил. А я ведь готовился с такой душевной радостью доложить о своем необыкновенном действии. Потом немного успокоился и говорю: «Товарищ командир, а я думал, что вы спросите, как я это организовал. Ведь я переезжал железнодорожную насыпь на лошади». А он говорит, так спокойно, как будто всё это его и не интересует: «Ты, наверное, с ума сошел? Как же можно переехать такую высоту? Да и в дневное время? Этого не может быть». – «Ну и ладно, может, и с ума сошел, а главное, что солдаты с сегодняшнего дня находятся в теплой одежде».

Вышел из его землянки и сам «про себя» говорю: «Скотина! А не командир! Каких дураков не бывает». Он даже и не поверил, а не то чтоб узнать: как, мол, это ты вздумал? Через такое опасное место? Да и где ты взял лошадь? Кто тебе помогал? Но он ни тогда, ни потом на эту тему ни разу меня не спрашивал, как будто всё так, как и должно быть. Да, таких твердолобых баранов или чурбаков с глазами и ставят командирами крупных подразделений. С хорошим командиром и в бою не страшно, а с плохим и без боя трудности возникают. Кто его знает – а может быть, он смотрел на меня как на бывшего пленного? Или же вообще такой человек. Но что касается представления к награде, то он часто представлял своих адъютантов и связных, а обо мне и не было разговора. А ведь я всегда находился вместе с солдатами и вел бесперебойный огонь не меньше других. Конечно, на душе было как-то неприятно, но никому ни одного слова об этом не говорил.

Когда мы прибыли с солдатами на кухню, там уже шел разговор между другими старшинами, что, мол, старшина первой роты заменил на зимнюю форму, притом под пулеметным огнем противника: переезжал высокую насыпь. А иные говорят: «Да не может этого быть». Оказывается, весь слух пошел через завсклада, который отпускал мне зимнюю одежду. И только тогда я понял, что изо всех крупных подразделений никто еще на зимнюю форму не перешел. А некоторые старшины на меня смотрели «зверем»: дескать, «что тебе, больше всех надо? Ты с ума сошел, наверное? Под пулеметным огнем противника – разве это можно? А как ты через железную дорогу-то пробирался? Неужели правда, что ты переезжал на лошади? И ты на таком большом возу сидел и гнал лошадь?» – «Да». – «И что, противник в тебя не стрелял?» – «Как же не стрелял – наверное, несколько тысяч патронов использовал. Но ни в меня и ни в лошадь не попал». Они отвечают: «Что-то не верится». А я им говорю: «Мне всё равно, верите или нет. Для меня это не главное. А главное то, что все солдаты теперь находятся в тепле. Вот это для меня главное. Я хвалы для себя не ищу, это великая хвала и честь Богу. Есть в народе такая поговорка, что «Бог не выдаст - свинья не съест». Вот, пожалуйста: Бог не выдал и свинья не съела». Мои солдаты стоят в сторонке и смеются.

И много было таких разговоров с коллегами. Но иные так и не поверили, что я пробирался именно на бродячей лошади через высокую насыпь, рисковал своей жизнью ради своих солдат.

Да не только мои коллеги не верили. А, наверное, и противники, которые стреляли, в горькой обиде, что не уничтожили меня. Для них, конечно, очень странно.

Вот что значит Милость и Сила Божья. Я пишу для того, чтобы многие знали. Мало того, что я знаю и испытал в своей жизни очень многое – обо всём не рассказать и не описать – нужно, чтоб и другие узнали.

Благодарю Тебя, Господи, за великую милость ко мне и к народу. Слава Тебе.


Смерть у грудного кармашка

С великим трудом и с большими потерями в живой силе наши войска продвигались на запад. В том числе и наша гвардейская краснознаменная стрелковая дивизия. Задача всех нас – как можно быстрее очищать родную землю от немецких захватчиков.

Мы всегда старались вести наблюдения в сторону противника, то есть смотреть: откуда он стреляет, – с тем чтобы послать ответный огонь именно туда. Как-то решил и я понаблюдать. Но я даже еще не смог ничего увидеть, как враг заметил меня и навел точный прицел. Оказалось, мое счастье, что он выстрельнул взрывной пулей, которая задела за поверхность земли и разорвалась сама по себе. Конечно, если бы это была простая пуля, то я с того места и не встал бы. А поскольку взрывные пули за что-либо задевают и тут же взрываются, это меня и спасло от смерти, хотя она и разорвалась почти вплотную около левого кармашка моей гимнастерки. Конечно, после этого я быстро отполз в укрытие.

Надо сказать, немецкие снайперы были очень подготовленные, их приборы хорошо увеличивали прицельную дальность, таких приборов у нас и не было.

Когда я спустился в траншею, то меня пробил холодный пот, так как я чудом остался в живых. О чем и рассказал своим солдатам. А они стали на меня ворчать, говорят: «Вот было бы дело – тогда мы и без ужина бы насиделись: пока кого-то найдут. Да еще какой угодит? Иной нипочем не пойдет в момент обстрела искать походную кухню. А Вы ведь под таким страхом нам доставляли зимнюю форму, в это редкий кто поверит». Не в хвалу сказать, все солдаты мною были очень довольные.


Первые шаги по земле немецкой

Немцы, как видимо, надеялись на то, что через границу русские войска не пойдут, поэтому они там особенно крепко держались. Но сила нашей армии переборола, войска прорвали оборону фашистов и ринулись через границу Германии.

Когда мы вошли в Германию, мирных жителей почти не было. Наша жизнь особенно изменилась, а именно: мирные жители нас считали врагами, прятались от нас, а некоторые были вооруженные и стреляли в русских солдат из окон и с чердаков. Бывали и такие случаи: отравленные продукты, заминированные помещения и т. д.

Как-то возле домов попался нищий, который был в очень рваной одежде и падал в ноги солдатам, просил, чтобы его не убивали. Но наш русский солдат разве будет убивать мирных жителей – конечно нет. Не стали его и задерживать, отпустили. Через некоторое время оказалось, что немецкие войска хорошо были замаскированы в деревенских садах – подпустили нас поближе и открыли огонь. Появились их быстроходные «тигры» и с ревом пошли прямо на нас. Конечно, всё произошло неожиданно, и нам пришлось отступать в обратный путь. И вскоре увидели того самого нищего, но он был уже вооружен автоматом и скрипя зубами что-то кричал и строчил по нас. Наши солдаты говорили: «Вот так, наша мягкотелость. А надо было бы его «пустить в расход». (Это значит «убить».) А мы его пожалели как нищего».

В том бою некоторые из нас остались лежать навсегда. И таких подобных случаев было немало.

Далее наша часть совсем исхудала, то есть понесла большие потери ранеными и убитыми, поэтому отвели нас в запасную, где формируют из числа бывших раненых солдат и офицеров. Нужно заметить, сколько раз мне приходилось формироваться. Порой даже самому в диву. Некоторые могут подумать, что, мол, каким-то путем прятался или во время боя бывал в тылу. Нет, всегда был вместе с другими солдатами на передовой линии.


Служба в запасной части

Когда мы прибыли в запасную часть, тут же меня увидел командир части капитан Иванов. Он раньше меня как-то уважал. Подошел и говорит: «О, дружище, ты еще жив и здоров! Ну, это хорошо! А я часто тебя вспоминаю. Давай обратно переходи к нам, будешь ездить в командировки по госпиталям. Ведь у тебя тогда очень хорошо получалось. Молодец ты был, таких людей мне больше и не попадалось». А я говорю: «Я ведь не могу отказываться. Если нужно, то пожалуйста: где служить, там служить».

И так я остался в запасной части в распоряжении капитана Иванова. Мне приходилось сотни километров проезжать по немецкой земле. И опять приспосабливал регулировочные флажки. А еще находил в домах велосипеды и использовал их по асфальтированным дорогам. А когда что-нибудь сломается, то я этот бросал и брал в немецких домах другой. Как говорится, применял свою находчивость – а в армии она очень нужна.

Неоднократно приходилось ночевать в пустых домах, но было очень опасно. Даже были случаи, что ночами поджигали – там, где ночевали русские солдаты. Таким путем, приходилось много встречать непредусмотрительных трудностей.


Победа!

Настал радостный и долгожданный день – День Победы над фашистской Германией.

Описывать этот день вкратце почти невозможно. Такая великая радость – и остаться в живых! Мне кажется, всем понятно: встречались солдаты, офицеры, обнимались и целовались и поздравляли друг друга: «С Победой, браток!» или «С Победой! Братцы!» А потом отправлялись в свои родные уголки нашей необъятной Родины, с огромным счастьем в душе – что мы победили!

«И вертаемся в свои родные края», как говорится по-украински – «до дому, до хаты».


Мирная жизнь и служба

После Дня Победы мне пришлось прослужить еще более года, уже в мирных условиях. Но конечно, было душевное стремление побыстрее добраться до родного местожительства и повидаться с родными и близкими знакомыми после длительных лет войны.

В воинских частях стали наводить армейский порядок, то есть всё устраивать по правилам мирной обстановки. Занимали немецкие дома и делали там казармы. Мне как старшине* было поручено организовать снабжение постельными принадлежностями, то есть одеялами, простынями и т. д. Нашли лошаденку и ездили по полям: собирали в траншеях и землянках, так как у каждого немецкого солдата это было. А где были у них крупные землянки, там имелись и ватные матрацы. Таким путем, мы вскоре укомплектовали целую роту всем необходимым, и стала проходить нормальная солдатская служба.

Надо сказать, что для нас это был великий праздник – мирная и спокойная жизнь. И спали уже по-человечьи в чистых постелях. Правда, часто приходилось видеть тревожные сны. Да и самим-то не верилось, что кончилась война. И больше всего радовало наши сердца – что мы остались в живых и не искалеченные, это была особенная радость в нашей молодой жизни.

Я уже имел постоянную переписку с родителями. В первую очередь их порадовал, что остался жив и здоров после ужасной и длинной военной обстановки.

Питание было нормальное. В нашей воинской части был табун скота. Да, действительно табун; и те солдаты, которые были легко раненные, пасли скот, а работники кухни ежедневно забивали для нас какую-нибудь скотину. Молока было ведрами, кому сколько надо пей, как воду. Другие дворы, которые получше, были заполнены птицами: куры, гуси, индюки – всё это шло на общую солдатскую кухню.

Вот как в жизни бывает: вначале немцы всё поедали и забирали в нашей России, а потом, как говорится, «ветер подул с другой стороны», враг не устоял и был вынужден сложить оружие.

* По званию и должности.


Первая обида на русской земле

Через некоторое время наша часть 3-й гвардейской краснознаменной ордена Суворова дивизии была переброшена на родную нашу землю в г. Опочка*.

Примерно в 12 километрах от города был кирпичный завод, там уже снова стали изготовлять кирпичи и глиняную посуду. Нашей части нужно было помогать на том заводе своими силами.

Как-то мне с солдатами пришлось от кирпичного завода добираться пешком. А в гражданке была уж давно мирная обстановка, даже ходили автобусы до города, где и была расположена наша воинская часть. Когда мы увидели идущий автобус, обрадовались, что пешком нам идти не придется. Я поднял руку, автобус остановился и нас посадил, там даже были свободные места. Мы поблагодарили шофера за доброе внимание к нам как к военнослужащим. Вскоре подходит кондуктор и говорит: «Товарищи военные, возьмемте билетики?» Мы отвечаем: «Да у нас и денег-то нет. Мы еще не получали. Недавно прибыли из Германии, а в Германии нам советских денег не давали, а выплачивали марками». Тогда кондуктор говорит: «Водитель! Остановите машину». Водитель остановил машину и с недоумением смотрит: что же такое, для чего потребовалось остановить? Потом кондуктор говорит нам: «Товарищи военные, без билета мы вас везти не можем, высаживайтесь». Посмотрели мы друг на друга – нас было четыре человека – и посмотрели на сидящих пассажиров, но они как в рот воды набрали, только глядели и строго молчали.

И так нас среди поля высадили. Но до города надо было идти еще около 10 км. Так вот мы и пошли с великой обидой в душе. А ведь мы в войну родную нашу землю не столь прошли ногами, сколько ползком. Каждый метр земли нам давался потом и кровью, питались одними сухарями и то не досыта. С такой горькой обидой мы шли вслед за автобусом. Разве это не обида? Человеческую жизнь оценили дешевле килограмма бензина. Даже и никакого килограмма, ведь автобус-то идет в город по нашему пути. Вот как бывает. И поэтому-то война и шла 4 года – потому что много было внутренних врагов, кто-то был и не доволен нашей победой. Правильно мои солдаты говорили: «Товарищ старшина, давайте запустим очередь из автомата по колесам – пусть и они все идут пешком. Кроме гауптвахты нам ничего не будет». Но я сказал: «Ни в коем случае. Перетерпим эту обиду, ведь нам не первую ее встречать в жизни». Так вот мы и шли до самого города. По дороге нам этот же автобус попался навстречу: уже шел он в обратный путь.

Невольно вспоминаем, как порой во время войны нас встречали мирные наши люди – те, которые видели обиду от немцев. Они нас целовали не только в лица, а даже в обувь. А тем, которым жилось хорошо среди немцев, – вот они-то и выделяются, они способны не только высадить из автобуса, а могут даже убить. Внутренний враг хуже внешнего. Внешнего прогнали, а вот внутренний-то остался, как волк в овечьей шкуре.

Кроме описанного случая, был еще случай хуже, но мы туда не попали. Дело было так. В выходные дни нас пускали в город. Вполне понятно, что стали интересоваться девушками, ходили в клуб и там знакомились. Среди города протекала речка, там был небольшой островок, где и был расположен клуб. Однажды, когда было много военных в клубе, его кто-то зажег. Тогда все пыхнули бежать. Когда вбегли на мост – и мост провалился. В этот момент многие потонули, не только военные, но и гражданские. Вот какая обида. Были, что всю войну прослужили и остались в числе живых, ожидали приказ о демобилизации домой, имели связь со своими родными: мол, остались живы и здоровы, скоро приедем домой – а получилось совсем по-другому.

*В рукописи: "в Белоруссии". Город в Псковской обл., около Белоруссии и Латвии.


Домой!

И вот я демобилизовался домой, в свои родные края: Татарская республика, Шереметьевский район, деревня Городище.

О том, как прибыл и как меня встретили, я уже описывать не буду: всем понятно, что за такие тяжелые годы войны остаться в живых – это было просто великое счастье: и тем, кто вернулся домой, и их родителям.

Таким образом, мне пришлось послужить нашей Родине с октября 1940 года по май-месяц 1946 года.

Дети из Украины, где я находился в госпитале и где осталось мое обмундирование для «малого музея», интересовались: дожил ли я до дня Победы? Я им, конечно, ответил и поблагодарил их за заботу обо мне.

На этом и заканчиваю рассказ о прожитой моей жизни в годы войны, которая началась 22 июня 1941 года ровно в 4 часа и кончилась 9 мая 1945 года с Великой Победой над Германией.



ПОСЛЕСЛОВИЕ

Так вот, дорогие мои читатели, если вы все рассказы прочли, то вам, конечно, многое покажется невероятным. Но я те удивительные случаи, как бы сказать, к себе не приписываю и особую хвалу не ищу. А обо всем, что происходило, хочу сказать следующее: без Божьей милости не обходилось. Конечно, не все это признают, но кто как хочет, так пусть и остается при своих мнениях. А я в любую минуту, везде и повсюду могу твердо без всяких искривлений и стеснений сказать: это по Божьей милости я остался в ту пору в живых.

Всему нашему народу было великое чудо – что победили такого крупного противника. И надо всегда помнить, что эта победа не вся наша, а Господь проявил силу и милость к нашему народу.

И в настоящее время есть такие, которые обижают другую нацию, но надо сказать, что это до поры до времени. Господь видит всё и знает. Есть такая поговорка: «От людей скроешь, а от Бога не утаишь».


Василий Решетников.
1983 г.





НЕСКОЛЬКО СЛОВ В ДОПОЛНЕНИЕ

О ВЕЛИКОЙ МИЛОСТИ И СИЛЕ БОЖЬЕЙ

ДЕТСТВО. ЧУДЕСНЫЕ СНЫ

Как и когда появилась у меня любовь к Богу? Отвечаю. С малого детства мать брала меня с собою в Храм Божий, мне это очень нравилось. До сих пор помню, как батюшка на исповеди спрашивал: не зарил ли птичьи гнезда, слушаешь ли родителей, и т. д. Всё осталось в памяти моей навсегда.
Кроме того, мне очень много дано через сон.
В народе бывает такой разговор, что снам верить нельзя. Но к этому я хочу сказать, что есть сны от Бога, которым нельзя не верить.
Мне было примерно 10-12 лет, и были такие прекрасные сны, о которых я опишу вкратце. Хоть мне в настоящее время уже 74 года, я помню их хорошо.
Первый сон. Мне приснился один старичок с небольшой белой бородкой, который сел около меня и свою руку положил мне на голову, и как бы слегка погладил, и сказал: «Ты хороший мальчик, но тебе надо выучить молитву, понятно?» Я говорю: «Понятно. А какую?» Он ответил: «Живый в помощи». И тут же я проснулся.
У нас в доме подобных писаний не было: родители были верующие, но неграмотные. Я пошел к одной старушке и спросил у нее, и она дала мне переписать. Я ей рассказал свой сон, она улыбнулась и сказала: «Это Николай-Чудотворец тебе приснился». И так я переписал молитву и быстро ее заучил на память.
Второй сон. Вскоре тот же самый старичок приснился. Так же сел около меня, погладил меня и сказал: «Ну вот, теперь еще одну надо выучить, «Верую». Не забудешь?» Я ответил: «Нет, не забуду».
Утром опять пошел к тете Поле, снова она помогла. Данную молитву я быстро заучил.
Третий сон. Точно так же явился мой наставник, погладил и похвалил: «Вот молодец, всё, что я сказал, ты выполнил. Они тебе в дальнейшем пригодятся, не забывай их».
На следующий раз мне слышался лишь только голос, который сказал: «Встань, посмотри в окно». А я еще позволил ответить: «А что там смотреть?» Голос: «Вот встань и увидишь». Я тогда встал и посмотрел в окно. Голос мне говорит: «Ты всё говоришь, старичок тебе снится? А это вон стоит не он ли?» Я отвечаю: «Точно, самый этот старичок». Голос говорит: «Так вот, это самый Николай-Угодник». Тогда я как будто быстро побежал к нему, пал перед ним на колени и сказал: «Прости меня». Он положил на меня руку, а может, и благословил, и сказал: «Прощаются, раб Божий Василий, грехи твои». Я поднял голову, его уже не видел.
С тех пор я называю Его «мой наставник Никола Милостливый». Так же я видел Его местожительство, конечно через сон. Хороший деревенский домик с парадным крыльцом на улицу и кругом в цветущем саду. Он стоял на крылечке и, как видимо, любовался садом. Я подошел и встал на нижнюю ступеньку и тихо кашлянул. Он оглянулся и сказал: «О, Васенько пришел», – и погладил меня по голове. А я старался посмотреть Ему в лицо, ведь так меня называл только отец. И проснулся.
И много было других подобных сновидений. Таким путем, они во мне углубили истинную веру, которая осталась в моей душе на всю жизнь, во славу Божию.


СПАСЕНИЕ НА ПЛОТИНЕ

Во времена моего детства как-то отец взял меня с собою на мельницу, ведь там надо помогать: где-то мешок подержать, где-то лошадь покараулить. В другом селе была водяная мельница, которая стояла у реки Шешма, на реке была устроена плотина, а по плотине проходили машины и ездили на лошадях. Приехали и стали ждать очереди.
Мне захотелось покататься по льду реки. Весенний лед трещал под моими ногами, а я всё же продолжал кататься. И вдруг возле самой плотины большая масса льда провалилась. Я с этой льдиной пошел ко дну и почти потерял сознание, и со слезами крикнул: «Господи! Живый в помощи! Помоги мне!» Но вода, которая падала с силой через плотину, падала на меня и на льдину, на которой находился я. Спасения на жизнь никакого не было. Но я всё же старался зацепиться за другие края льдины, они тоже трескались и ломались.
И всё-таки мне удалось благополучно выбраться на берег. Быстро добежал до мельницы. Отец мой тоже прослезился. И тут мужчины организовали: затопили железную печку, я хорошо просушился, да еще напоили горячим чаем, совсем стало хорошо. Отец мне говорил: «Не сказывай матери-то, а то она будет ругать меня». И так о данном случае мать и не знала.


ПРОВОДЫ В АРМИЮ

На 19-м году моей жизни я был призван в ряды Красной Армии. Отец мой много рассказывал о военной службе и говорил мне: «Не забывай Бога, служба в армии тяжелая». И мать со слезами благословляла и говорила это же.
Да, надо сказать, что очень многое значит сказанное доброе слово. Например, еще и наша соседка Авдотья Митриевна (или «Маланьевна», как ее звали в деревне), когда меня в последний раз увидела перед проводами, подошла ко мне и сказала: «Ну, ты, Василка, уходишь, значит, в армию?» Я ей говорю: «Да, сегодня отправка». Она поцеловала и сказала: «Ну, иди с Богом, сохрани тебя Господь».
Вот, дорогой читатель, это самое главное, и приятно на душе и спасительное в жизни. Другого лучшего слова нет и не может быть. Такое доброе, сказанное от всей души, забыть невозможно. Теперь уж более 40 лет, как той старушки нет в живых, а я всё равно ее поминаю совместно со своими родителями тоже добрым словом. Говорю: «Дай Бог ей царствие Божие, помяни ее, Господи, во царствии своем». Всё это я пишу к тому, чтобы и те, которые будут читать мои рассказы, тоже бы вразумлялись о добрых взаимных словах.


О МОЕМ СВЯТОМ НАСТАВНИКЕ

В первый год войны, когда я был в плену и умирал от голода, мне приснился Никола Милостивый: будто он пришел в смертельную и очень меня сожалел.
Несколько раз он говорил такие слова: «Да, тяжело. Знаю, знаю твою тяжелую жизнь. Но надо всё терпеть», – погладил меня по голове и пошел. Оглянулся он на меня и немного улыбнулся, и сказал: «А домой всё равно придёшь».
Видите, какая Божья сила. А война шла четыре года с лишним. И мне по милости Божьей сказано, что останусь в живых. Таким путем, я как бы в долгу нахожусь перед Богом. Я должен и обязан прославить Его.
И после войны мне несколько раз снился добрый Николай Милостливый.


ВЕЛИКОЕ ЧУДО НА ОЗЕРЕ

Вот что мне рассказал один мой хороший знакомый, по нации он татарин.
Во время войны попал он в окружение. Выхода нет: одно – или в плен, или плыть по глубокому озеру, чтобы добраться до своих. Но озеро большое и глубокое. Он решил: сделал связку камыша и поплыл на другой берег. Примерно доплыл до середины и стал тонуть, так как одежда намокшая тянет ко дну. Основательно выбился из сил. И тут вспомнил, что у русских есть какой-то святой Никола. И со слезами громким голосом произнес: «Никола Милостливый! Помоги мне! Не забуду милость Твою! Помоги! А!» – и основательно стал тонуть и потерял сознание.
Сколько он времени был без сознания, не знает, но когда он вошел в память, то видит, что озеро переплыл и стоит на коленях около берега. Встал и спокойно пошел и добрался до своих.
После окончания войны он рассказал своей семье о великом чуде и помощи от Николая-Угодника. С тех пор он чтит и благодарит великого Чудотворца. Да не только он, а вся его семья. Они хорошо знают праздники Николая-Чудотворца и подают самые дорогие свечи в Храм Божий, и молитвенно чтят в домашних условиях память великого Чудотворца за великую Его милость.


О ДОБРЫХ ДЕЛАХ

С малых лет я хорошо помню, как мать моя делала добрые дела, особенно на канун праздников – Рождество Христово, Пасха. Она всех в деревне знала, у кого нет молока и мяса, и всегда посылала меня с сумочкой кому что отнести. Я с удовольствием выполнял ее пожелания. Некоторые люди предлагали мне деньги, а я им отвечал: «Мать не велела брать деньги, ведь она в честь праздника, ради Бога дает». Таким путем, они тут же заливались слезами и благодарили Бога и нас.
Кроме того, у нас был хороший сад, и многие приходили к нам за яблоками, калиной и др. Но если брали на обеды (у кого девятый день или сороковой), то мать моя с тех денег не брала.
Вот и у меня появилась такая любовь к добрым делам. Главное – делать всё по честности и справедливости и с любовью к людям и со страхом Божьим.


БЫЛ СЛУЧАЙ ТАКОЙ

Как-то мне пришлось найти в автобусе большую сумму денег. Я громким голосом произносил: «Кто потерял деньги? Кто?» Но из автобуса все вышли и все разошлись по сторонам. Я, конечно, опечалился, думал: куда мне девать эти деньги?
Шел по направлению к станции «Зелёный Дол». Смотрю – в стороне какая-то толпа народу; иные идут мне навстречу и вытирают слезы на глазах. Я спросил: «Что такое там случилось? Почему столько людей?» Мне отвечают: «Да там одна женщина горько плачет, лежит на земле, наверное в бессознании: потеряла деньги». Всё мне понятно. Я быстро поспешил в ту сторону и увидел: действительно она лежала на земле и даже рвала волосы на себе, обливалась слезами. Я подошел к ней поближе и спрашиваю ее: «В чем у тебя были деньги-то?» Она всё не может успокоиться от такого горя. Снова ее спросил. Она ответила с трудом: «В тряпичном красном мешочке». Тогда я вынимаю из-за пазухи ее мешочек и ей показываю: «Это не они ли?» Она смотрит таким странным взглядом на меня и на свой мешочек. Я потихоньку ей поближе подношу и подаю ей. Она как взяла его – еще громче закричала: «Ой! Господи! Ведь тута у меня корова!» Ну вот, и я благодарю Бога, что нашлась хозяйка потерянных денег. Слава Тебе, Господи! Говорю ей: «Будь осторожна в дальнейшем». Она отвечать ничего не могла, только мотала головой. Я ей сказал: «На меня ничего плохого не думай, я ни одного рубля не взял, мне не надо». Таким путем, мы оба стали очень довольные, что по Божьей милости всё обошлось хорошо.
Как-то приходилось рассказать об этом случае на работе. Меня спрашивали: «Ну, сколько она тебе подкинула?» Я отвечал: «Если бы она давала мне сколько-то денег – я и то бы не взял. Нельзя пользоваться чужим горем». В народе разные понятия. Одни говорят: «А я бы нисколько ей не отдал, ведь я не украл их, а нашел». А другие говорят: «А я бы всё-то не отдал, или бы спросил у нее». – «Вы не правы. А если бы из вас кто-то потерял, а кто-то отдал бы тебе в полной сохранности? Я так думаю: ты бы его вечно благодарил. Ведь тебе-то приятно, когда тебе делают доброе? Так и мы всем должны делать доброе».
Помоги нам, Господи, делать добрые дела.


ЗЕМЛЯ, НАША КОРМИЛИЦА

Получили земельный участок. С великой радостью его обрабатывали и получали плоды: овощи, ягоды, – всё что могли, то и выращивали. Какая была радость душевная – своими трудами получали такое добро!
Однажды работал я в своем огороде. И вдруг появилась черная мрачная туча – закрыла солнце и быстрым ходом двигалась по направлению к моему участку. Вижу и слышу, как сильный дождь с градом падает на рядочные садовые участки. Мне так было жалко: как словно война уничтожает человеческие труды на нашей земле.
Думать было некогда – да что мы можем придумать для спасения? Я просто со слезами громким голосом произнес: «Царица небесная! Матушка-Владычица! Помоги мне сохранить всё мое доброе!» – и пал на колени со слезами и другие подобные слова всё повторял неоднократно. Смотрю и своим глазам не верю: черная хмара с белыми волнами дошла до моего участка и повернула в сторону леса. Таким путем, на мой участок, может быть, упало штук пять льдинок града, и то не причинили никакого вреда. Да, для меня, как очевидца, это было незабываемое чудо. Вытирал слезы руками. Но они всё равно лились – уже от радости.
Пошел домой и увидел большое горе: на других участках всё было смешано с грязью, и не узнать, где что было посажено. Некоторые граждане шли домой со слезами, а другие шли в свои огороды проверить.
Пришла пора, стал я носить сумками огурцы, помидоры и другое. И кто видел меня – все спрашивали: «Как ты мог сохранить? Чем ты закрывал?» Я отвечал: «Да у меня и закрыть-то нечем. Просто Бог сохранил», – отвечаю людям. Некоторые с недовольством на меня смотрели: «Конечно закрывал, только не говорит». Конечно, я старался прикрывать свои сумки, чтобы люди не видели, что я несу. На пути своей дороги некоторых угощал плодами. А которых знал – носил им на дом: престарелым, больным, тем, которые не могут трудиться. И многим я объяснял, как я смог сохранить, во славу Божию. Слава Тебе, Господи, слава Тебе!


О МОЕЙ ЖИЗНИ

Некоторые знакомые и близкие родные спрашивали меня о прожитой моей жизни, особенно в годы войны. Я им отвечаю: «Да, много мне приходилось видеть во время войны, забыть такое невозможно. На всю жизнь остался знак от удара в штыковом бою под Одессой, остался осколок в теле в боях на Украине, остался шрам на голове от ранения в бою на территории Белоруссии, и в начале войны пришлось мне побывать в фашистском плену.
И только по милости Божьей остался я в живых и трудоспособным и вернулся домой. И до сих пор благодарю Бога за его милость ко мне».
Вот, дорогие мои, как всё в жизни бывает. Бог есть Бог, и без Бога жить и не признавать его – не может быть и речи. Помоги нам, Господи, и в дальнейшей нашей жизни. Аминь.


БОГУ СЛУЖБУ В ЧЕСТЬ 50 ЛЕТ ПОБЕДЫ

Я прошел своими ногами с оружием в руках: всю Украину, Белоруссию, Латвию, Литву, Эстонию и восточную часть Германии.
Мы хорошо знаем, как противник зверски уничтожал наши города и села и мирное население. И нам приходилось быть на немецкой земле, проходили с боями города: Кенигсберг, Пилау, Топилау, Бартанштеен и другие, – но ни один солдат нашей армии не позволял подобных варварских действий на территории Германии.
Когда закончилась война, все люди нашей великой Родины удивлялись, как мы могли победить такого сильного противника. Помню, один из военных офицеров в своей речи так и сказал: «Есть на свете сила, которая помогла нам победить». Можно во всеуслышание сказать: помог нам Бог. Если бы не Божия милость к нам, мы бы никогда не победили.
Исходя из всего сказанного, было бы неплохо, и обязательно нужно, организовать во всех церквах богослужение не только в честь 50-летия Победы, но ежегодно. И поминовение всех тех, кто защищал нашу Родину не щадя своей жизни.
Помоги нам, Господи, и впредь сохранить и помиловать нашу миролюбивую многонациональную Родину.


ВЕЛИКАЯ МОЯ ПРОСЬБА

Бережно хранить всё мною написанное, и надо давать добрым, серьезным, умным людям почитать – с тем чтобы возникла в глубине души любовь к Богу, да сохрани их Господь.
А после моей кончины жизни не забывайте меня перед Богом. Кто будет поминать меня добром, того и я не забуду на том свете.


ДЛЯ РЕДАКЦИИ

Убедительная просьба пропустить мои рассказы в церковный журнал. Для меня будет великая радость прославить Бога за Его милость ко мне.
В настоящее время я уже десятый год болею, немного хожу на костылях. Писал в постели лежа, со слезами.
Ради Бога, помогите мне в этом деле.
Что-то, может быть, не так написанное мною – так можете поправить своим умелым мастерством.
Пусть молодое поколение знает силу и милость Божию.
Кто поможет мне в моей просьбе, дай Господи тому человеку доброго здравия и благополучия в жизни.
Помоги нам, Господи.

Раб Божий Василий.
(Пасхальная седмица 1995 года.)



МОЯ ТЫ РОССИЯ

Помню я сороковые годы,

Стояли мы на твоих рубежах,

Клятву перед тобою давали

И выполняли ее с винтовкой в руках.

И по праву могу я гордиться,

Что Родина мне так дорога.

Мне было тогда девятнадцать,

Когда шел я сражаться против врага.

И всю свою молодость отдал

В Великой Отечественной войне.

Таких, как я, миллионы

На нашей любимой земле.




МИЛАЯ МАМА

Ты меня провожала в солдаты

За русскую землю служить.

И тебе приходилось в военные годы

Слёзы за сына рекою пролить.

Последнее письмо от меня получили

С одесского фронта тогда:

«Если погибну – значит, за Родину,

И не ждите вы больше меня».

В своей родной избушке

У окошка ты часто сидишь:

С великой надеждой душевной

Дорогого почтальона следишь.

Годами почтальон дядя Ваня

Помимо окон идет.

«Погиб, наверное, ее сынишка,

Понапрасну письма она ждет».

Все это долгое время

Писем вам не пришло.

Надоело братишке Шуре

Читать только одно.

И на третьем году почтальон дядя Ваня

С улыбкой к окну подошел:

«Не скучай-ка, старушка седая,

Я тебе радость какую нашел!»

Ты не знала, радость ли, горе,

И только сумела сказать:

«Шура, давай-ка, сыночек,

Письмецо побыстрее читать».

«Ой, мама, поверь, что Василий живой,

Но только лежит в больнице». –

«Сынок, если близко, с тобою пойдем». –

«Нет, мама, письмо из заграницы».

«Неужели он живой?!

Ой, милый мой сыночек!» –

Залилась тотчас слезой –

«Прочитай еще разочек».

«Мама, он пишет, что скоро

Пойдут опять в бой,

И совсем ничего не пишет,

Когда же вернется домой».

«Ой, горе мое горе,

Горе матери родной,

Неужели я не встречу

Сына с армии домой?»

А встретив – меня и не узнала,

Когда пришел я домой:

Ты меня провожала мальчишкой,

А вернулся я уж седой.

И всё рассказать тебе – знаю, поверишь,

Что мне пришлось пережить.

Твои материнские слезы пред Богом

Помогли меня сохранить.



О ЛАГЕРЕ СМЕРТИ

Расскажу я вам, братцы,

Про плен фронтовой.

Жили мы в скотных сараях

И ждали лишь смерти одной.

За десять километров

Камень на себе мы носили,

Молча дорогой мы шли,

Тайком в душе смерти просили.

На утренней проверке

Палками нас били.

50 грамм хлеба нам давали,

И воды досыта мы не пили.

И если в строй попадешь

И десятым ты будешь –

Про хлеб и воду,

Про всё ты забудешь.

И, бывало, по счету не хватало –

То десятого убивали.

Хотите верьте, хотите нет,

Своими глазами мы это видали.

И вот восемь месяцев

При такой жизни мы были.

За колючей проволокой сидели,

Досыта не ели и не пили.

Однажды солдаты просили воду –

Такой случай сам я видал, –

Но немец выстрельнул в двери

И двух солдат убил наповал.

В нашей одежде масса насекомых

Последнюю кровь нашу пили,

И мы в свободное время

Сидели и их били.

Одежду и обувь в плену подносили

И нечего было больше одевать.

Попавшим в плен в летней одежде

Так приходилось всю зиму зимовать.

Переводили в смертельную камеру

Ослабевших солдат,

Где по нескольку дней

Среди живых и мертвые лежат.

За всю пленную жизнь

Фамилию-имя не писали,

Умерших от голода и холода

В силосную яму бросали.

Приходилось и мне в юные годы

В смертельной камере побывать.

Жизнь моя была на ниточке.

Думал, родных мне больше не видать.

И как Бог подослал дивчину

По имени Татьяна! Сестрою назвала себя.

Она просилась пропустить ее в лагерь:

Перед моею смертью увидеть меня.

К нам в камеру заходит немецкая охрана,

Кричит: «У кого есть Татьяна сестра?»

Я открыл глаза, смотрю туманно

И мотнул головою спроста.

И мельком соображаю:

Какими путями Татьяна меня нашла?

Вскоре заходит незнакомая дивчина –

Из рядочной деревни пришла.

Я увидел незнакомую дивчину,

И не мог я слова сказать.

«Ты прости меня: назвала тебя братом –

Мама мне велела так назвать.

Мы видели вас с мамой,

Когда камень носили вы на плечах.

Может, появятся партизаны

И освободят вас при темных ночах?»

А я, как собачка, сидел пред ее ногами

И с жадностью ел, что мне принесла.

И благодарил я ее во славу Божью,

Что на помощь она мне пришла.

Мельком мы с ней познакомились,

И дал я слово, что с ними жить я хочу.

И сказала мне Таня: «Пойду в жандармерию.

А может быть, тебя отхлопочу?»

И так ушла от меня

Незнакомая сестра со слезами:

Потому что я лежал на земляном полу,

А со мною рядом лежали

с закрытыми глазами.

И не один раз незнакомая сестра

Ко мне приходила,

В первую очередь что-нибудь

Мне поесть приносила.

И вскоре выгнали меня

Из камеры смерти –

Обратно на работу.

Вы, товарищи, поверьте.

А мама с дочкой

Печальный ответ получили:

Что из Каховской тюрьмы

Меня не отпустили.



В РЯДАХ ПЕХОТЫ

Видел я среди русских солдат

Грузина, чечена, армяна.

В тяжелые, суровые дни

Зачитали приказ Баграмяна:

«В двадцать четыре часа сбросить врага

В Балтийское синее море».

По делам была заслуга,

Немецко-фашистская доля.

Видел я, как от вражеских пуль

Наземь солдаты валились.

Спасибо «Катюше» родной –

На помощь ее снаряды стремились.

И на широком Днепре

Тяжелые битвы бывали.

Враги стремились Днепром овладеть –

А мы их на дно отправляли.

Эх, Днепро-Днепро,

Много лет тому прошло,

Как с винтовкой в руках

Мы стояли на твоих берегах.

Отбивали несколько вражеских атак

В обыкновенной простой неделе.

Осколками снарядов и гранат

Нанесло 36 дыр на моей шинели.

Попавшие в госпиталь

Про мою шинель говорят:

«Вероятно, свою потерял,

Подобрал где-то чужую?»

«Нет, – говорю, –

Получил перед боем новую,

А после боя

Увидел я такую».

И город Шяуляй

Героическим штурмом брали.

«За Родину! За Сталина!» –

Нам тогда сказали.

Остались в памяти

Одесса, Крым, Каховка.

Немало врагов уничтожила

Русская моя винтовка.

В эту войну мы научились

Беспощадно фашистов бить

И Родину нашу могучую

Равносильно матери любить.



МОИ МЫСЛИ

…Чего же удивляться болезни,

Страшной ломоте в моих ногах:

Сколько они, бедные, протопали

В суровых военных годах.

А теперь лежу, как птица подбитая,

Своими ногами шагу не могу пройти.

Лишь только осталось воспоминание.

Значит, такая моя доля в жизненном пути.

…Мне не нужны сдобные гостинцы,

А нужен человек с доброй душой.

Уделил бы внимание на посещение;

Ведь человек бывает близок,

хоть он и чужой.

Бывает, и путь разделяет далекий,

Но добрую весточку пришли ты свою –

И больной будет читать ее со слезами

И не забудет милость твою.

Есть добрые люди,

Что молятся Богу обо мне.

Таких я никогда не забуду

За доброту их ко мне.



МОЯ РОДНАЯ ДЕРЕВЕНЬКА

Что сердцу дороже и ближе,

Чем родная деревня моя?

Во сне тебя часто я вижу.

И ты не забудь, дорогая, меня.

Когда-то я бегал мальчишкой

По широким просторам твоим,

В полосатых ситцевых штанишках

(И так доволен был я им!)

И годов сейчас мне немало,

Голова вся покрыта сединой –

А когда еду в родную деревню,

Всё мне кажется – еду домой.



Послесловие от редактора

Книга «Защитник своей Родины» не является научным документом, обладающим абсолютной исторической объективностью или идеальной хронологической точностью, но это правдиво и искренне написанное произведение, которое отражает личный опыт конкретного человека.

Встречающиеся в тексте географические названия: судя по карте Херсонской области, Черненко – это село Чернянка, хутор Красный Подол – Червоное Подолье (либо Червоная Долина). Британы – название поселка Днепряны до 1945 года. Хутор Ивановка – старое название села Заозерное. Немецкие города Пилау и Кёнигсберг – сейчас российские Светлогорск и Калининград. Официальное название советской армии до 1946 г. – Рабоче-Крестьянская Красная Армия.

Немного о предвоенной и послевоенной жизни Василия Петровича Решетникова. По документам, он имел 4 класса школьного образования и подготовку по профессии комбайнер. После войны жил в г. Зеленодольске Татарской АССР. Был женат, имел двух детей. Работал в «ГорГаз»е, где был начальником одного из подразделений. Его ценили как ответственного и порядочного труженика и доброго и отзывчивого человека. Всю свою жизнь Василий Петрович был верующим человеком.

Фотографии

 
Дом Решетниковых
в деревне Городищи
1927 г. Слева: Степанида Владимировнеа Решетникова. В центре - Вася Решетников.
1955 г. Слева во втором ряду - Петр Михайлович Решетников, слева в последнем ряду -Шура Решетников, справа в первом ряду - Василий Решетников.
Татьяна Решетникова и Иван Решетников.
Город Зеленодольск, где В.П. Решетников жил и работал после войны.
1953 г. Василий Петрович Решетников

 

 


ОЧЕРК

ИЗ ЖИЗНИ РУССКОЙ
РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ СЕМЬИ


По рассказам
Татьяны Решетниковой (Наумовой)

Родилась я в деревне Городище, в приволжских краях. Родители мои – Степанида Владимировна, Петр Михайлович Решетниковы – были потомственные крестьяне. Наша семья не была бедной – средняя по достатку. Корову, лошадь держали, кур. У нас в деревне и кулаки были, и бедняки – как раз напротив жили, много у них детей было. И вот, бывало, идет к нам из их семьи бедной, просит: «Тётенька-а, налей молока, Колька (Лёшка) помирает». Ну, мама и молока вынесет. Уйдет тот, потом может еще прийти. Да по-моему, бедные – это ленивые. Всегда: уж обед скоро, а их семья только просыпается. А кулак – он что кулак? Всё хозяйство в его руках, работящие люди.
Из детей я самая старшая была. С малолетства со своими младшими сидела, с братьями: Ваней, Васей, Мишей (он потом умер), Шурой водилась.
В школу мне больно хотелось. Вася пошел, а мама меня не пускала: «Что тебе, в армию что ли? Вон сиди пряди». Ну, я сижу пряду, а чуть мама выйдет – я схвачу книжку: буквы узнаю. Вот так и научилась, ни в одном классе не была.
Дома по хозяйству хлопотала. Изба у нас большая была; приберу, подмету, сготовлю кой-чего. Сад у нас хороший был, большой. Яблок много всегда. А у других яблок не было. Вот я выбегу на улицу, созову подруг и давай в саду играть. Картошка у нам там, а промеж нее – трава. Ну мы, как понарошку, травы много нарвем, в кучу сложим. Вот так играючи для лошади травы припасем. Потом скажу яблоки им собирать. Везде соберут, и в крапиве, везде.
Станем в «дом» играть. Тут кто мать, отец, остальные – дети. Ну у меня и в избе всё приберут. Кто полы моет, кто посуду. Возьмем большой самовар, пойдем к ручью Ржавец, начистим бока и крышку песочком – и он у нас блестит, как зеркало!
Вот так каждый день. Взрослые утром – в поле, а я дома с ребятами. Прошусь: «Возьмите в поле». Не берут. Потом взяли. Я с ребенком (братишкой маленьким) поехала. Да не много там с ним наработаешь. Опять меня оставляют.
В 1921 году голод у нас в Поволжье был. На краю деревни делали горшки. Вот я там лошадей водила по кругу глину месить. Мне тогда шесть лет было. Хозяева лошадей меня потом благодарят и кто что дают.
В 12-13 лет поехала я в колхоз. Далеко, за Елантово. Раньше как-то легко из дома отпускали. Вот я и поехала как на заработки, с несколькими знакомыми.
В поле пропалывали, молотили потом – в общем, всякую работу делали. Лошадь у меня была. И мыла в реке ее, и верхом садилась (что прям сейчас не верится, что когда-то это по-правде было). Вот как-то раз поехали с мужиками с сенокоса. Возвращались через болото. Пить моя лошадь, видимо, захотела, к воде потянулась, зашла в болото. А мне уж там по горлышко будет. Сижу на телеге, реву. Лошадь меня не слушается, кусака была. Ну, мужики ехали – помогли мне.
А вот когда мы домой уж, в деревню свою, возвращались с колхоза, отстала я от своих мужиков: у лошади оглобля сломалась. Ну что делать – кругом лес, реви не реви – делу не поможешь. Пошла я новую оглоблю искать. Сыскала палку, жердину такую, топор взяла: стругать нужно. А сама не могу, реву. Глядь – едут назад наши мужики: «Ты чего?» – «Вот, оглобля сломалась». Жалеть меня начали, да и хвалить. Починили быстро мою телегу, упряжь то есть, и поехали мы.
Была у нас в нашей колхозной бригаде такая Маруся, поваром работала. Да и гулящая была. Короче, мужики стали ее на собрании критиковать: «Не нужна нам такая, и всё. Вон пусть Таня будет поваром». А я – ни в какую. Ну всё ж избрали меня. Стали мы вдвоем с одной женщиной на кухне работать. Это прям в поле печь стоит да столы – вот и вся наша кухня. Бывало, сваришь обед (лапшу, картошку ли) и станешь работников с поля звать: на длинной палке платок какой-нибудь – и машешь, далеко видно. Вот так я варила. Потом уж, как домой поехать с заработков, мне лошадь вернули и я на ней домой поехала.
В ту пору и у нас в районе колхоз начали создавать. Крестьяне боялись туда идти: непривычно как-то. Вскоре отец мой написал заявление о вступлении в колхоз. Там уж было три бригады: первая – деревня Кармалы, вторая – Елантово, а мы, из Городищ, – в третьей. Там я тоже работала.
Летом в поле на сенокосилке трудилась. Выделили нам несколько штук на колхоз. Работала я наверху: у снопов связки-веревки обрезать. Больно у меня это быстро получалось.
И вот так сколько-то времени работала я в поле. Работала хорошо, и однажды в бригаде выделили меня ударницей. Всего из деревни нашей выбрали четыре ударника от колхоза: трёх девушек и мужчину. Повезли нас в райцентр – в Шереметьево, далеко от нас. На лошадях ехали. Приехали, стали нас там поздравлять. Потом повели в столовую. А мы дикинькие были, ничего не видали, никуда больше не ездили, всё нам интересно было. Вот повели нас на концерт что ли. В первый раз в жизни это я увидала. Нас, как каких-нибудь артистов, на первый ряд усадили. На сцене какой-то человек, фокусник, бегает что-то туда-сюда, кричит: фокусы показывал. Вот, никогда не забуду, таскал он ведрами воды в кадку на сцене. Вода прям настоящая была. А потом накрыл кадку чем-то, а когда открыл – никакой воды, а голуби вылетели. Ну мы, конечно, смотрим как завороженные. И до сих пор я не пойму никак, как это он так делал. Потом этот мужчина говорит в зал: «Выходи, кто не боится, на сцену!» А у нас из деревни Санька была, тоже ударница, бойкая девчонка. Вот она: «Я пойду!» Мы: «Иди, посмотри. Сумеешь сказать, что спросят». Ну, она пошла, а тот гипнотизер что-то ей сказал, и тут глядим: наша Санька заснула! Мужчина ей что говорит, то она и делает: сама с закрытыми глазами, а плясать начала, грибы собирала. Ну мы смеялись! Наша Санька ползает по сцене – как будто грибы ищет, «найдет», подол поднимет и складывает туда. В зале прям все падают от смеха. Много еще интересного увидели, сейчас уж не припомню. После концерта повели нас в контору главную, районную. Поздравили, поблагодарили, наградили материалом, платок дали и сколь немного денег. Вот мы рады были!
Когда домой приехали, сшила я из материи кофту. Вернее, отдала портнихе в деревне. Ко мне все хорошо относились. Она отложила всю работу, взяла у меня материал, прослушала, как шить. Я любила кофты с напуском – резинка на поясе. Еще вот нравилась мне кофта белая с голубым, такая у меня тогда была. Кофту наденешь с юбкой, черной ли, синей, и ходишь; так все ходили. В деревне у нас, на лугах, вечером хороводы водили. Встанут так девчонки, парни, да и постарше которые, и получается большой круг. Идут друг за дружкой, песни поют. В детстве мы с подругами всё время хотели в круг встать. Вот позовет меня кто из хоровода, я встану, а за мной и подруга моя, а за подругой еще подруга – человек десять. А нас потом раз – и отъединят, и опять мы не в хороводе. Ну а после, чуть подросли, сами становились. Песни поем, ходим. Когда становимся, то не за руки беремся, а за платочки. А если у тебя парень есть, то он становится за тобой, и держишься с ним за платочек. У меня в деревне парень был – Вася (а потом еще Федя был).
Как мы с Ваней Наумовым познакомились? А вот как. У него в нашей деревне брат жил, а сам Ваня в Большом Толкише жил, это 7 км от нас. Приходил он иногда в нашу деревню с дружками, на хороводы. Он меня-то знал, а я о нем и не слышала. И приглянулась я ему, видно. И вот как-то к нам сваты от них приехали, и после всё приходили, то братья, то сестры, – все просят моего отца отдать меня за Ваню. Говорят: он работящий, а она таких любит. А отец мой: «Нет! Куда ей – молодая еще». Мне и правда тогда 17 вот-вот исполнилось. Не пускают, а я и не прошусь: кто знает этого Ваню? Семья какая? Да у меня у самой-то парень Василий был. Хороший он был, да только и за него не отдавали меня: отец как-то сам слышал, что он о Боге что-то не то сказал; с тех пор – всё.
Меня сватать многие приходили: и из нашей деревни, и из других – но всем отказывали: то семья большая, то жених не подходит, то еще чего.
Один раз сидим с подружками (двумя Полями) в доме у нас – вяжем, в карты играем, смеемся. Вдруг слышим: к крыльцу кто-то подъехал. Выходят из саней какие-то незнакомые люди. Поняла я тут, в чем дело, да виду не показываю: сижу, смеюсь.
С подругами пошла как бы «на двор» (в уборную), а сама – бежать. Так и сидела покуда в избе у своей подруги. Ан нет: пришел мой брат, звать стал: «Зовут тебя!» Я: «Нет-нет, не пойду и всё!» Ушел. Через некоторое время идет няня: «Иди, велят идти». Ну как тут ослушаешься? Пошла.
Приезжие и наши сидят вместе за столом, пьют. Ну, значит, всё, пропили меня, отдали. Сижу в своей комнате, плачу. Жених заходит. (У него были родные в нашей деревне, они ему и рассказывали про работящих девушек.) Он меня чего-то спрашивает, я отвечаю, ни жива ни мертва. Ну, Саша, вправду сказать, хорош, красив был собою. Да я ж его ни дня не знала! И жил он в далекой деревне, за 30 км. Начал он тут про свое хозяйство рассказывать – что дом каменный имеет, сад. А я примерно знала, где это, вижу: не то говорит что-то, ведь каменный дом – напротив его. Завирает, короче. На что мне такой? Да у меня и так парень был в своей деревне.
Но увезли меня насильно. Ох, как же я плакала, как вырывалась! Как маленькая: одевают пальто, в рукав одну руку засунут, а я из другого уж вытаскиваю. Плачу, причитаю. Везут в санях меня, а я криком кричу, не унимаюсь.
Привезли. С матерью и сестрой Катей его познакомилась. Потом на печи лежу, думаю: «Нехорошо, что лежу, не работаю по дому. Подумают еще... И встать тоже не знаешь как: как мне его мать-то называть?» Ну что ж, слезла с печи, умылась. Саше говорю: «Как же мне теперь ее называть? «Мама»? Какая она мне сейчас мама, а по имени-отчеству нехорошо как-то». Он говорит: «Она любит, когда ее «мамашей» зовут». Вот вхожу я в кухню: «Что, мамаша, по дому, скажи, что делать нужно?» Так она прям обомлела – как кинется ко мне: «Ах ты, дорогая, милая моя! Другие вон по году свекровь матерью не зовут, а ты!.. На краю печки посидела и уж: «Мамаша..»!».
Через день, или как, наши едут, на свадьбу. Надели на меня подвенчальное платье. Я плачу. Пошли в сельсовет регистрироваться, а там один и говорит: «А ты в какой уж раз, Санька, женишься?» Ну до чего мне горько, обидно стало, представить трудно! Я прям обмерла вся. Он, оказывается, уж несколько раз женатым был. Регистрировать нас не стали, я ведь по годам еще не вышла: 18 еще не было. Но все очень просили не расстраивать мою маму, поэтому пришлось остаться в этом доме. Очень жалела и после, и даже сейчас, что не убежала тогда, в день свадьбы: на дворе было полно лошадей – взяла бы да уехала; правда не знала дороги, да ладно уж.
Так я прожила там несколько месяцев (зиму). Как раба. Убирала всё. Потом всё-таки домой вернулась.
Приехала домой, недели две из избы не выходила: стыдно на глаза людям показываться. Сижу в чулане, плачу. Подруги прибегут, начнут меня успокаивать, говорят: «Брось, ну что теперь делать, раз так получилось?»
Опять я стала в колхоз ходить, работать. Вася не раз подходил, говорил: «Понимаю, что у тебя произошло. Но я тебя всё так же люблю. Давай сойдемся». А мне-то как: уйти к нему, родных не спросивши? А вдруг хорошо-то промеж нас не будет? «Нет-нет, – говорю, – видно, не судьба».
Но всё равно он от меня не отстал. Подруги один раз ко мне пришли, говорят: «В избе у тех-то вечёрки*. Пойдем». А перед этим Вася уговорил меня убежать к нему.
А вещи-то как из дому возьмешь? Тут мне няня помогла. В избу входит – и к маме быстрей: «Иди скорее в коровник, что-то там со светом неладно». А это на другом конце деревни. Ну, мама убежала, а няня мои платьишки из сундука побросала и в узелок завязала. Положила его в сенях. Мама пришла: «Да нет, ничего». Няня: «А, ну это, наверно, мне что-то показалось. Я пойду уж». Пошла и из сеней узелок мой захватила. А я с подружками – маме: «Пойдем мы на вечёрку». Вышли – и бежать.
Вася после вечеринки подошел: «Ну как, всё хорошо? Пойдем что ль в нашу избу?» – «Хорошо, – говорю. – Давай только поглядим, что наши делают: чуют или нет?» Уговорила его. Уж ночь была, встали около окошек, глядим. Ничё наши, в избе сидят. Тятя валенки чинит, мама вяжет что-то. И тут я Васе говорю: «Сейчас «на двор» схожу, погоди». И вмиг домой убежала! Села и сижу: никуда не пойду из дому! Так и осталась. Не получился побег: не смогла сделать по-другому, без родительского благословения.
И через некоторое время слышим, Василий на Маньке решил жениться, сегодня вечеринку делают. Подруги: «Пойдем, Тань!» А я знаю: пойдешь – чуть ли не пальцем показывать будут, не пойдешь – скажут: ревет по Ваське, наверно. Ну, решила пойти.
В избе все молодые. По лавкам девчонки сидят, парни в сенях скопились. А жених с невестой в комнате (в чулане). Потом в игру все стали играть. Вот парень какой-нибудь пойдет по кругу, мы песни поем. А он должен выбрать девчонку и поцеловаться с ней. Потом невеста из комнаты выходит, парня выбирает, целуется и уходит, после жених выходит. Вася ходит около девчонок, ко мне подходит. Я и глаза поднять не могу. А парни орут: «Васька! Поцелуй в последний раз!»
Вечером дома мы уж все спали, слышим: в дверь кто-то по-дикому стучит. Открываем: Вася, пьяный. Взошел в мою комнату и прям плачет: «Не могу без Тани жить, отдайте за меня!» А я в это время на постели с головой одеялом укрылась. С Манькой, говорит, разругался. Ну что, вытолкали мы его на улицу. (Раз нет, так нет, что сделаешь?)
А потом через некоторое время взял он девушку из Елантово, тоже Таней звать.
Ко мне с того времени опять Вани Наумова сваты стали ездить. Однажды Ванина сестра, которая жила в нашей деревне, пришла к нам и просит мою маму – отпустить меня к ним ночевать: муж ее уехал на мельницу с Ваней, а дома они вдвоем с матерью. Ну, мама меня отпустила, и пошли мы на другой конец деревни – там они жили.
Приходим: Ваня за столом сидит. Матрёна его спрашивает: «Это вы как так быстро, уж с мельницы приехали?» (А какая мельница – они и не ездили никуда.) Конечно, всё равно осталась: ночь, соберусь домой – этот Ваня пойдет провожать, еще в деревне увидит кто. «Да ну, – думаю, – этих провожатых».
Сидим в горнице, разговариваем, семянки щёлкаем. Тут дядя Митрий и говорит: «Ты, Тань, не знаешь, зачем мы тебя сюда позвали? Хотим сватать за тебя Ваню. Он парень работящий, подойдете друг другу».
Через время все в доме спать легли, мне на печке место отвели. Там Матрёна квашню поставила на ночь. Вот лежу, слышу: лезет на печь кто-то. Думала – Ваня, шепчу: «Уйди, уйди! Куда лезешь!» – и руками машу. А это Мат